Очевидно, он не совсем правильно уловил, как ее зовут, потому что в устах девушки слово звучало, скорее, как Кариша. Необычное имя, но созвучное этому нестандартному лицу.

Root EntryAnnotation
Роберт ШЕКЛИ. КООРДИНАТЫ ЧУДЕС: ВТОРОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ
Мало кто из поклонников фантастики не побывал в «Координатах чудес» знаменитого фантаста. Спустя треть века автор предлагает вновь встретиться с Томом Кармоди и отправиться на поиски короля бесконечного пространства.
Владимир ПОКРОВСКИЙ. ИНДЕКС 97
На далеких планетах в борьбе между долгом и совестью выигрывают силлогизмы.
Джек ХОЛДЕМАН. ЕСЛИ БЫ СВИНЬИ УМЕЛИ ЛЕТАТЬ
В рассказе фантаста они это запросто проделывают.
Клэр БЕЛЛ. БОМБЕР И «БИСМАРК»
Месть боевого кота будет страшной!
Дэвид ХИЛЛ. ПОДГОТОВКА
Игра самый верный путь к успеху.
Джон КЕССЕЛ. НЕКОТОРЫЕ ЛЮБЯТ ПОХОЛОДНЕЕ
Даже само Время способно пощадить великую актрису. Но не Голливуд.
Линда БЕЙКЕР. ПРИТЯЖЕНИЕ ЛЬДА
Оказывается, хоккей это не профессия или увлечение. Это форма жизни.
ВИДЕОДРОМ
Можно построить новый Вавилон, а можно создать город будущего. Все это отлично умеет делать кинематограф.
Марина и Сергей ДЯЧЕНКО. КОТОСОБАЧЬЯ ЖИЗНЬ
Весьма своеобразная классификация российских фантастов.
Вл. ГАКОВ. ПЕРЕСМЕШНИК
Этим словом об авторе сказано далеко не все. Хотя многое
Владимир ШАТИЛОВ. ИСТОРИЯ НЕСБЫВШИХСЯ НАДЕЖД
Продолжаем публикацию очерков о региональной фантастике.
РЕЦЕНЗИИ
Новые книги Г.Бенфорда, Е.Хаецкой и других авторов.
Евгений ХАРИТОНОВ. БЕГ ПО КРУГУ
Дискуссия о положении в российской НФ-прозе свернула на критические рельсы.
КУРСОР
«АБС-премия», томская «Аэлита» и другие новости.
ФАНТАРИУМ
Диалог с теми, которые все знают, и теми, которые хотят узнать.
Сергей СИНЯКИН. КРИТИЧЕСКИЕ ЗАМЕЧАНИЯ
по поводу «Истории нашего столетия» Н.Оберлендера, Нью-Йорк, изд. «Брукс», 2100 год.
КОНСИЛИУМ
С женщиной в этой рубрике мы еще не встречались А зря!
ПЕРСОНАЛИИ
Авторы номера известные и неизвестные.
Проза
Владимир Покровский
Индекс 97
«разомкнутое кольцо разума разумом уже не является».
Кобо Абе. «Сожженная карта».


По тому, как медленно и обстоятельно спускался Пилот в расщелину, можно было понять, что он уже все для себя решил, еще тогда, в катере, во время сеанса связи, на протяжении всех этих унизительных просьб и не менее унизительных возражений: «Могу взять только двоих». Но Мэллар тоже был исполнен решимости. Он стоял, прислонившись к стене Баррака, ему хотелось гордо задрать подбородок, но было холодно. Утренний ветер буквально резал, и Мэллар только еще больше сощуривал и без того узкие глаза да изредка нервно поглаживал лысину.
 Идет,  в который раз повторил он себе только для того, чтобы услышать собственный голос.  Ну что ж Естественно, он идет.
Последнее время Мэллар часто говорил сам с собой из любопытства: казалось, что говорит кто-то другой, а он только шевелит губами. Он не узнавал своего голоса. Особый вид глухоты.
Пилот спускался в костюме полной защиты, даже шлем прищелкнут боялся заразы. Костюм этот, на многих других громоздкий, мешковатый и тусклый, на Пилоте смотрелся внушительно, даже шикарно вот идет настоящий мужчина, смотрите, он не торопится, он рассчитывает свое время заранее, он точно знает, как поступать в любой ситуации.
В самом опасном месте склона, там, где тропинка делает внезапный и совершенно ненужный поворот вправо, пересекая нависающий выступ. Пилот на секунду остановился, а потом, уже совсем не спеша, словно с наслаждением, стал втягиваться под выступ. Это был первый рейс Пилота на Париж-Сто, но почему-то он вел себя так, будто плантация ему знакома до мельчайшей кочки. Каждое его движение было тщательно, с нарочито большим запасом, выверено. Он выглядел таким потрясающе нахально молодым, что Мэллар со своим тощим стошестидесятилетним телом ничего не мог противопоставить ни мудрости, ни ума, ни силы, ни ловкости, ни глубины чувств. А опыт, в котором он, наверное, превосходил парня, ничего в данном случае не решал.
 Всю ночь не спали,  шевельнул губами Мэллар.  Ждали его, видишь ли И вот он тебе, пожалуйста!
И даже те, кто мог еще говорить, молчали тогда, всю ночь молчали, только глаза были открыты у всех: одни следили за Мэлларом не отрываясь как он сидит, как ходит, как кормит, как поправляет постели, как склоняется над самыми тяжелыми и что-то нашептывает при этом, но не им, а себе; другие косились на окна ждали. Окна в Барраке маленькие, круглые, с неприятно блестящими ободами, расположены высоко, и потому с койки через них ничего увидеть нельзя, кроме неба с редкими белесыми струпьями облаков да еще, если повезет, лун. Но луны в эту пору года на небе не появлялись.
Казалось, даже серверы ждали. Они все так же бешено носились между койками, но иногда замедляли бег, порой даже останавливались и как бы вслушивались в пространство. Каждого из них Мэллар знал по имени, но никогда с ними не заговаривал что-то в них было потустороннее, что-то, мимо чего следует проходить быстро и не оглядываясь. Враждебны они были пространству, и пространство враждебно им. «Помнят ли они хоть что-нибудь или просто исполняют приказы Диагноста, тут же забывая обо всем, как только исполнили»,  часто спрашивал себя Мэллар, но Диагносту такого вопроса не задавал.
 Ах ты, господи!  простонал Мэллар.  Ну как же быть-то теперь?
Все было так просто, так близко ну, не то чтобы рукой подать, но, в общем, все шло по плану. И тут вдруг такое.
Пилот спустился наконец вниз и так же медленно пошел к Бар-раку через плантацию, иногда останавливаясь, чтобы подергать причудливо изогнутые черные стволы синаконовых деревьев (синакон в сто шестнадцать раз тверже самшита и на ощупь напоминает сплетение проржавевших металлических прутьев) или помять между пальцами их твердые маленькие плоды. Ягоды синакона растут ярко-зелеными с синевой гроздьями, они опоясывают ствол примерно на высоте колен, так что Пилоту приходилось каждый раз нагибаться. А зачем их трогать-то, ну скажите, зачем, когда и так видно, что до созревания им осталось недели полторы-две, как раз к очередному сбору? Но Пилот не мог удержаться, уж слишком заманчиво они поблескивали, наклонялся, правой рукой отгибал туго отходящие ветки, левой тянулся к плодам, отдирал одну или две ягоды, подносил к самому шлему, разглядывал так и эдак, потом шел дальше, к следующему дереву. Он тянул время такое складывалось впечатление.
Когда Пилот подошел совсем близко и уже не осталось синаконовых деревьев, чтобы их обдирать, Мэллар набрал воздуху и крикнул сквозь ветер:
 Им всем нужна срочная пересадка скелетов! Нам всем нужна!
Пилот согласно кивнул.
 Как насчет погрузки? Сколько приготовил?
Голос его, усиленный и искаженный динамиком, был спокоен до вялости, будто это он, а не Мэллар бодрствовал Бог знает сколько ночей.
 Снимай шлем!  снова крикнул Мэллар.  Здесь безопасно. Этим только через пищу заражаются.
 Позавчера, на связи, ты о пище не говорил.
 Позавчера я и сам не знал. До анализов руки не доходили. А потом, ведь наш Диагност старый, чиненый-перечиненный Через пищу, точно,  уже нормальным голосом сказал Мэллар и подумал:
«Какого черта, неужели это было только позавчера?»
 А ты, значит, не заразился? Иммунитет?
 Какой там иммунитет, что ты. Организм просто такой.
В другое время он обязательно бы добавил, что разнесчастный его организм всеми, наверное, на свете болезнями переболел, только в очень слабой форме, но-в основном благодаря омоложениям обвыкся и даже экзотику вроде теперешней воспринимает довольно вяло, во всяком случае, жить можно, а что суставы болят, что в ногах, да и во всем теле странные ощущения, так это он все это мог бы сказать Пилоту, но тот его перебил (с насмешкой, показалось Мэллару):
 Ах да, твой организм!
Непонятно почему, но дважды омоложенными всегда брезгуют. Особенно молодые.
И Мэллар промолчал, униженный. Сутулый, некрасивый, небритый, тощий, в этом своем вечном огромном сером пальто с темно-синей бархатной оторочкой и круглыми магнитными пуговицами, в старых исцарапанных ботинках с квадратными по древней моде носами, дрожащий от холода и недосыпания, он был «тьфу» против Пилота настоящей, даже чересчур настоящей, черт побери, космической акулы.
«Ах да, твой организм!»
Убить бы его за это «ах да»!
Как он ненавидел порой свой организм, да и себя заодно за эти два омоложения. Дважды омоложенные редко встречаются в Метрополии, Мэллар прежде не понимал почему, да и вопросом таким не задавался. Хотя, казалось бы, странно ведь это так естественно пройти совсем несложную процедуру, как только почувствуешь приближение старости. Странным было и то внутреннее сопротивление, которое он испытывал, решаясь на очередное омоложение словно бы делал что-то гадкое, неприличное И потом, бывало, что-то вроде вины чувствовал, когда на него смотрели этим самым взглядом, чтоб тебе
 Им очень плохо,  сказал Мэллар, но Пилот из-за ветра не услышал, и тогда Мэллар повторил громче: Им совсем плохо, я говорю! Им новые скелеты нужны! Прямо сейчас.
Но Пилот снял наконец шлем; он проделал это так же медленно, как и все, что делал сегодня под внимательным взглядом Мэллара; пожалуй, даже медленней, чем это требовалось, чтобы показать свое превосходство (и в этом промахе угадывался ребенок). Он прижал к шлему ладони, забранные черными губчатыми перчатками, чуть покачал его из стороны в сторону и снял будто снял голову. И замер со шлемом в правой руке, и осторожно вдохнул первый глоток стопарижского воздуха.
А Мэллар облегченно выдохнул.
 Индекс потребности в синаконе девяносто семь,  сказал Пилот тонким голосом, совсем не тем, каким говорил его костюм.
 Ну, во-первых, девяносто шесть и одна, а во-вторых  начал Мэллар, но Пилот его перебил:
 Девяносто семь. Ты понимаешь, что это значит? Понимаешь, что при таком уровне просто не может быть никаких «во-вторых»?
Очень хотелось Мэллару сказать, что да, конечно, он понимает, но плевать ему на все эти индексы потребностей какой-то там далекой Земли и вообще всей Метрополии, когда рядом твои умирающие друзья. Пусть все они разные, пусть и не так хороши, как того требует кодекс морали и чести, но когда им ужасно плохо и единственное, что ты можешь для них сделать это наплевать на все индексы, все потребности и все же тот самый кодекс морали и чести запрещал ему говорить прямо, нужно было к этому индексу отнестись с пиететом. И поэтому Мэллар промолчал, только еще сильнее сузил глаза, словно его кто-то больно ударил. Еще Мэллару хотелось в который раз сказать этому дурню-Пилоту, что они не доживут до спасательного катера, слишком долго ждать. Да и чего говорить Пилот знал. Но больше всего Мэллар хотел спать.
 Так что там с загрузкой?  спросил Пилот.
Он смотрел на Мэллара с плохо скрытой брезгливостью сказывались предрассудки Центра. И с легкой, до конца не осознанной опаской смотрел пусть усталый и пустой старикашка, но какой-то очень спокойный
 Все готово. Только давай сначала решим с нами. В удивлении Пилот вытаращил глаза. Несколько долгих секунд они стояли друг против друга, вслушиваясь в монотонный свист ветра.
 Что значит «все готово»? Сколько тюков?
 Норма,  усмехнулся Мэллар.
Пилот даже растерялся. Маленькая головка, прилепленная к костюму. На фоне коричневых гор и жестких изломанных ветвей.
 Кто же это Ведь больные же
Его голос слышался еле-еле. Не костюмный голос, у которого даже шепот гремит.
 Все в порядке, норма,  переполненный презрением к себе и гордостью за себя, ответил Мэллар.  Ну, не так чтобы совсем норма, кондиции не те, но это ладно. Это у вас доведут.
 Ты один, что ли, собирал?  все еще удивленно, однако уже с неопределенной обвиняющей ноткой в голосе сказал Пилот.
 Да понимаешь  Мэллар жутковато улыбнулся, и его улыбка еще больше испугала Пилота. Пилот вдруг понял, что совсем Мэллара не узнает, хотя всего несколько часов назад разговаривал с ним.  Кто на ногах был, тот помогал. Но, конечно, мало кто сейчас на ногах.
Совсем мало. Никто.
При правильной постановке дела, как любил говорить Ченджи, самоучка-законник Ченджи, наш всеобщий прокурор (вот он сейчас лежит за этой стеной потрясающая работа мускулов лица ему бы в актеры), так вот, при правильной постановке дела на Париже-Сто вообще бы не надо было людей, кроме разве одного-двух дежурных, профессиональных бездельников, так, на всякий случай. Но где вы найдете правильную постановку дела, если Интеллектор может только рекомендовать, если люди не хотят (и правильно делают!), а если точнее, хотят, но побаиваются (и тоже правильно делают) отдать ему управление полностью. И незачем надрываться тут людям, с самого начала машин надо было побольше нагнать, сколько бы оно ни стоило, ведь предсказывался высокий индекс потребности! И какая разница, что сюда нужны несерийные машины? Несерийность не повод делать плохие вещи, вон, весь сарай завален рухлядью, взять хотя бы тех же гусе
 Я уже сказал,  словно птичий вскрик, раздался голос Пилота,  могу взять двоих. И все.
 А ты пойди к ним да и сам выбери, кого брать  зарычал Мэллар.
ниц, хотя бы тех же гусениц взять ведь это просто позор, пусть пойдет, пусть сам выбирает, в самом-то деле Один человек работает в три раза быстрее, чем весь наличный состав гусениц Бар-рака! Этого просто быть не может, это несусветная чушь, а не машинное замещение! Человек точнее, чем гусеница, может оценить срок созревания это даже не смешно, за это не ругать, за это судить надо! Четыре раза переделывать техническое задание на репроцессор! А индекс, между прочим, растет, этот проклятый индекс потребности в синаконе
Пилот что-то спрашивал, Мэллар что-то ему разъяренным голосом отвечал.
 Понимаю,  внезапно спокойно и сухо сказал Пилот.  Конечно. Тебе не хочется, чтобы тебя обвинили, чтобы на тебя показали пальцем мол, вот он, человек, обменявший наши жизни тысячи, может, миллионы жизней на жизни десяти человек.
 Откуда такие цифры?
 У меня одна цифра девяносто семь. Это уже не потребность, это крайняя необходимость, это почти катастрофа!
 В чем катастрофа? Кто умрет? От чего?
Пилот сверкнул глазами, скривил презрительно губы.
 Я так и знал, что об этом заговоришь.
Вопрос был неуместен, и Мэллар сознавал это. Это был изначально провокационный вопрос, в приличном обществе его бы просто проигнорировали, только взяли бы себе на заметку никогда, ни при каких обстоятельствах с задавшим такой вопрос не общаться. Но Пилот, видно, к приличному обществу не принадлежал и потому озверело ответил:
 Я не знаю! И никто, кроме Интеллектора, не знает! Спроси у него и он даст тебе ответ на пятьдесят два тома специальной терминологии. Ты их прочтешь?
 Ладно,  сказал Мэллар.
 Я знаю одно: Интеллектор ни разу не ошибался. Он, в принципе, не может ошибаться. Или ты об этом не слышал?
 Я же сказал, ладно.
 В самом лучшем случае,  чуть успокоившись, сообщил Пилот,  если даже не брать синакон, уместится только пять человек. А синакон я возьму.
 Аппаратура,  сказал Мэллар.
 Нет там лишней аппаратуры! Да и та ничего не весит. И места много не занимает. Не станешь же ты вынимать бортинтеллектор.
 Хватит,  сказал Мэллар, болезненно покривившись.  Пошли.
Он оторвался наконец от стены, запахнулся плотнее, хотя ветра уже не было. Но наволокло туч обычный стопарижский день этих широт. Было здесь местечко, тысячах этак в пяти километров, шикарное местечко, способное превратить Париж-Сто в планету ранга курортной, только очень уж небольшое но там не рос синакон. В данном случае, правда, Мэллара синакон не интересовал. Его интересовало местечко.
Тяжесть, такая тяжесть на плечи. У Мэллара не было сил свернуть, он даже думать об этом боялся, оставалось идти прямо. Прямо перед ним был Пилот, и Мэллар пошел на него. Тот удивленно посторонился.
 Ты что?
Нет, положительно пугал его этот старик. Словно какой-то секрет знал. Может, это результат двойного омоложения? После двух раз наступает «практическое бессмертие», тусклое, скудное, полоумное, но бессмертие. Говорят, дважды омоложенные очень быстро уподобляются растениям.
 Ладно. Хорошо. Делай свое дело для Интеллектора, только сам решай, кого взять,  выдавил из себя Мэллар.
Он и сам не знал, куда идет, в ногах засвербело, уже нельзя было оставаться на одном месте. Пилот закричал вдогонку:
 Даже если б и хватило места, нет у меня на них кислорода! Сам посчитай!
 Им кислорода не надо,  бросил Мэллар через плечо, потому что помнил, что когда проигрывал в уме разговор, то в этом месте решил сказать именно о кислороде именно вот так, непонятно, чтобы он заморгал в полном недоумении.
Но Пилот понял сразу. Никакого разговора он не проигрывал, просто с самого начала знал, что они-то как раз в кислороде могут и не нуждаться.
И промолчал.

Если поработаешь на синаконовой плантации всего треть срока, всего месяц, от загрузки до загрузки, то удивительное дело!  каждый раз потом при взгляде на нее в нос ударяет резкий синаконовый запах, почти такой же, как от раздавленного плода. А пахнет синакон ни на что не похоже, и в общем-то приятный запах, а сравнить не с чем. У Мэллара синакон ассоциировался почему-то с детским воспоминанием, но, скорее, зрительным удлиненная комната, темная, с неразличимой мебелью и, кажется, без окна; он сидит, точнее, полустоит в кресле, коленями на сиденье, а руками опершись на черную морщинистую плоскость столешницы, и разглядывает какую-то огромную книгу с рисованными двухмерными картинками необычайно сочных цветов; от книги идет странный запах. Мебель там была какая-то уж очень старинная, мрачных, музейных тонов и, может быть, даже деревянная. Запах от книги совсем не походил на синаконовый, но почему-то вспоминался именно он.
Говорят, что у синакона два запаха реальный и воображаемый. В то, что запах, мгновенно возникающий при взгляде на плантацию, производил эффект чисто психологический, Мэллар не верил: что-то уж больно резкий он был для психологического эффекта и почему-то возникал у всех.
Мэллар смотрел на плантацию, а запаха не чувствовал. Он даже носом потянул не было запаха.
Плантация была хороша, так говорил Мэллар, в этом он пытался себя убедить. Два старых синакона, огромных, в полтора человеческих роста, коряво, но удивительно симметрично располагались по правую и левую руки, образовывая словно бы вход, словно бы охраняя молодую, почти сплошь одиннадцатилетнюю поросль, вздымающую кверху множество жестких прутьев с распухшими суставами шаровых утолщений.
Он набрался сил и сказал Пилоту:
 Ну что, пошли!
И зашагал к Барраку.
 Эй!  нервно, почти испуганно крикнул Пилот: ужасно ему к Барраку не хотелось идти.  Я все сказал, ты ничего не добьешься
 Пошли.
Мэллар просто выволок из себя это слово. И Пилот двинулся за ним.
Пилоту было плохо. Он был просто-таки уверен в своей правоте, но почему-то чувствовал себя виноватым.
 Ты этим ничего не добьешься.
Мэллар попробовал усмехнуться. Но ничего не получилось, и Мэллар суетливо бежал впереди Пилота, указывая дорогу, как будто тот не мог разобраться сам. Бежал он топая и нелепо покачивая головой из стороны в сторону: сразу было видно, что человек после двух омоложений и третьего не желает. Да и не поможет оно ему. Так до смерти и останется стариком смешным и уродливым.
Они остановились перед дверью в Баррак; Мэллар указал на нее Пилоту приглашающим жестом. В груди у него хрипело, приглашающая рука нервно подрагивала, лишь глаза на сером лице жадно пылали.
 Я не хочу!  сказал Пилот неожиданно.
Ему было страшно. Так страшно ему еще никогда не было, ну разве что только тогда, пять лет назад, когда пьяный курсант со старшего уровня пытался выбросить его из окна. Но в тот раз страх пришел после, а сейчас до.
Дверь вызывала сильное беспокойство. Конечно, ничего ужасного в ней не было обыкновенный прямоугольник зеленого биобазальта, какие обычно выращиваются для служебных помещений ареамента Коагро.
Для того, чтобы воспользоваться такой дверью, никаких прибамбасов не требовалось как известно, все зародышевые дома, в том числе и дома Коагро, генетически снабжены распадающимися входными каналами другими словами, окна и двери в зародышевых домах не открывались, а «растворялись», когда к ним приближался кто-то, имеющий допуск. Но почти всегда генетические программы таких домов дополнялись (так, на всякий случай) встроенной системой «обыкновенного» открывания. Никаких тебе уезжаний в стены или потолок, а просто древняя, надежная конструкция на массивных петлях.
На всякий случай. Это был, можно сказать, главный религиозный постулат человечества, почти отпустившего машины на волю, но пока что еще изо всех сил сопротивлявшегося своему полному вытеснению из жизни. На всякий случай, например, любой вегикл, в том числе и грузовоз, подобный прибывшему на Париж-сто, оснащался пилотом, который многое умел, но фактически ничего не делал; во время полета ему оставалось лишь давать бессчетные подтверждения в ответ на запросы бортового интеллектора. Довольно часто, особенно когда нужно было действовать быстро, пилот, чувствующий себя идиотом, единственно из желания противоречить, разрешения на акцию не давал, однако таких строптивцев бортовые интеллекторы очень быстро ставили на место, делая в ответ очень сложные и дорогостоящие маневры, в результате которых возвращались к исходной точке и снова посылали тот же запрос, сопровождая его аварийным предупреждением.
Системами на всякий случай оснащалось буквально все, и поскольку они изначально были лишены всякого смысла, то порой доходило совсем уже до идиотизма; так, на некоторых периферийных планетах, системами НВС оснащались уже совсем неинтеллектуальные устройства типа городских такси или коммутаторной кабель-машины, которая и говорить-то не может; а уж магазины имели служащих в количествах просто неприличных.
Еще одним отличалась от прочих дверь стопарижского Баррака венчала ее полукруглая надпись «Добро пожаловать, идиот!», творчество анонимного философа, убравшегося с плантации еще до того, как там появился Мэллар.
 Может быть, из-за этой надписи мне так не хочется туда заходить?  пробормотал Пилот. Мысль ему понравилась, хотя в ней что-то было не то, и он ее усложнил.
Дверь это символ, глубокомысленно сообщил он себе, трижды моргнув в подтверждение длинными, почти женскими, белесыми ресницами.  Это символ преграды между известным прошлым, уже принятым настоящим, с которым хочешь не хочешь, а приходится смиряться, и неизвестным будущим, которое несет с собой неизвестно что чаще всего всякую мелкую дрянь, о которой и думать-то не хочется; и массивность этой двери, ее очевидная непробиваемость очень логично сочетается со способностью «растворяться». Дверь это то, с чем ты не согласен. Это будущее. Я не хочу будущего, вот в чем штука.

 Боже! Что такое здесь творится?  пробормотал ошеломленный Пилот.
Мэллар прислонился к стене и закрыл глаза.
 Ля Зарет,  сказал он.
Часть внутренних стен была грубо, явно вручную, выломана, и получившееся пространство почти сплошь заполнено койками, вытащенными из личных апартаментов. Пол был покрыт серыми язвами невытертой, затоптанной пыли. На койках лежали люди, вдоль проходов медленно и особенно около кого-нибудь не останавливаясь, но активно двигая коленчатыми манипуляторами и инжекторами, бродили блекло-голубые приземистые серверы операторы Диагноста; сам же Диагност, тумба невнятной формы, имеющая более глубокий голубой колер, увенчанная сверху невыносимо человеческим лицом, стоял тут же, в дальнем углу помещения, и сострадательно наблюдал за происходящим. Лицо его метнуло на вошедших оценивающий и, как обычно для машин этого класса, чересчур эмоциональный взгляд.
Были глухие стоны, была вонь. Некоторые из пациентов повернули лица к двери и молча уставились на Пилота (он почему-то сразу понял, что это были все, кто мог повернуть шею; другие лишь двинули глазными яблоками в его сторону).
 Здр  выдохнул ошеломленно Пилот.
Никто не ответил. Взгляды синхронно переместились к Мэллару.
Диагност в этот момент включил сложную, тревожащую музыку. «Триумф позора» Покко ди Корцио. Пилот терпеть не мог ди Корцио, но здесь его «оркестровые вихри» были на месте.
 Вот,  тихо и напряженно сказал Мэллар, и камнем падающая музыка не помешала Пилоту его услышать.  Вот теперь ты видишь, чем надо пожертвовать, чтобы увезти синакон. И можешь сам выбрать тех двоих-троих, кого возьмешь с собой.
 Им всего-то нужно,  в мэлларовском полушепоте появились просительные нотки,  всего-то, чтобы их побыстрее отвезли куда-нибудь, где есть метропольный госпиталь мой Диагност не умеет делать пересадки скелета  и продолжил: А всего-то двухнедельная, ну пусть даже месячная задержка с поставками синакона. А?
Пилот все не мог оторвать взгляда от постелей с больными. К тому же он всегда ненавидел такую музыку, но только теперь понял, почему.
 Что это?  сказал он наконец.  Почему это они вместе? Даже стенка разломана, чтобы вместе. Где кухня?
 Ага,  удовлетворенно сказал Мэллар.  Ты тоже заметил. Ведь заметил? Ну признайся, что же ты? Вот к этому поближе подойди, он у нас под номером пять, имя ему Америго Беспуччио, но это не имя, а прозвище, в честь какого-то механического певца, я в них не очень-то разбираюсь
Рот, распяленный в вечном, немом крике, застывшее, обмяклое тело, движутся только глаза да еще губы немного Что-то ползает по нему, наподобие паука-мусоросборщика, только мельче.
 Да ты поближе подойди, теперь не страшно, он уже не укусит. Его вот этот паучок через кожу кормит. Не то что раньше. Рот у него раскрыт, видишь? И не закроется никогда, если не поможешь.
 Послушай,  сказал Пилот.  Дьявол. Ты вот все на эмоции давишь
 А ты сюда погляди, сюда!  Мэллар на глазах оживал, наполнялся энергией, Пилоту показалось, что это тревожная музыка ди Корцио напитывала Мэллара, отбирая энергию у Пилота.  Нет, ты глянь, здесь попроще случай, здесь еще челюсти не задеты. Познакомься Инзим бао Лень Жо, русский. У него, правда, легкая форма расхрупление костей рук и ног, да еще с ребрами неприятности, приходится держать на искусственном дыхании.
 Здравствуйте,  сказал Инзим бао Лень Жо и улыбнулся.  Так вы нас сегодня, значит, забираете?
 Вас заберут недели через две,  сказал Пилот.  Или три, но это максимум. Уже запрос послали. Так что
 Как же это?  спросил, все так же улыбаясь, Инзим бао Лень Жо.  Выходит, вы нас убиваете?
 За вами приедут,  сказал Пилот.  Вас вылечат. Только подождать надо. Я вообще за другим. За си
 И какие ощущения, когда убиваешь?  вежливо поинтересовался бао Лень Жо.  Я имею в виду раскаяние, тайное удовольствие, ощущение могущества, злорадство, досада что?
 Помолчи, Инзя,  вмешался Мэллар.  Вечно ты со своим любопытством. Это личное дело господина Пилота. Будешь настаивать, он подаст на тебя в суд по обвинению в превышении. Или принижении. Господин Пилот, вы вот лучше сюда посмотрите
Нет, правда, словно энергия Пилота к Мэллару перетекала, даже не только энергия, но и само здоровье. Мэллар приободрился, собрался, хотя и явно через силу, зато Пилот чувствовал себя плохо. «В этом аду,  сказал он себе,  совсем неудивительно, если почувствуешь себя так плохо. Но с другой стороны,  добавил он опять же себе,  я нахожусь пусть в самодельном, но все ж таки лечебном учреждении. И Диагност здесь присутствует, плохонький, конечно, но Диагност, он должен заметить болезненное состояние посетителя, должен как-то реагировать».
Диагност не реагировал, зато Пилот почти физически чувствовал, как молчавшие, закаменевшие, закостеневшие пациенты Мэллара молили его о помощи. То есть, разумеется, никто никого ни о чем не просил, даже и смотрели теперь в его сторону немногие, но и те, кто смотрел, о помощи не взывали наоборот, разглядывали презрительно.
А тут еще этот сервер И с чего вдруг неймется этому серверу, все время рядом околачивается
И тут Пилот ощутил жуткий всплеск боли в колене. И сервер тут же к нему бросился, вскричав с явной недоброжелательностью:
 Еще один!

Сознание возвращалось медленно и не то чтобы мучительно, но как-то ватно. Сервер хлестнул его по лицу чем-то жгучим и поспешно удалился. Над Пилотом склонилось тошнотворно огромное лицо Мэллара.
 Добро пожаловать в Ля Зарет!  сказал он.
 Дьявол!  едва слышно проговорил Пилот.
Пилот не знал, что такое Ля Зарет, но по тону понял: это что-то очень нехорошее.
 Сволочь,  отозвался Пилот.  Ты что со мною сделал, скотина?
Мэллар криво улыбнулся.
 Безумно устал. Просто безумно. Когда-нибудь все эти болезни окончательно меня доконают, честное слово.
И тут же поскучнел, и тяжко вздохнул, и о чем-то своем задумался. И головой покачал сокрушенно в такт раздумьям. И гордо подбородок вздернул, обнажив тощую противную шею.
 Что ты со мной сделал?!  сквозь непроходящую слабость выхрипнул Пилот.
Мэллар еще немного подумал, пожал плечами, отогнал жестом подбежавшего было сервера.
 Да, собственно, ничего. Это просто ваша собственная неосторожность. Вы прибыли на планету, где свирепствует неизвестная эпидемия, и даже не озаботились соблюдением элементарных правил. Я все удивлялся, зачем вы сразу сняли шлем. Поразительная беспечность! Поразительная!
 Ты сказал О Боже мой, ты специально меня
 Вы во всем видите злое намерение, это нехорошо,  произнес Мэллар, опять явно слабея, словно невидимый источник, питающий его энергией, внезапно иссяк.  Я ведь ничего такого вам не сказал, только сообщил вам сообщил результат последних анализов, а ведь мы с вами знаем  тут Мэллар набрал воздуха в грудь.  Господи что за запах насколько можно. Доверять. Таким. Результатам.
И уже из самых последних сил он присел перед лежащим навзничь Пилотом, оперся руками об пол и стал медленно склонять к нему напряженно улыбающееся лицо. Пилот и без того был на грани обморока, и странное поведение Мэллара привело его в состояние чрезвычайной туманности. Говорить он не мог, только выпучил глаза и подумал: смерть пришла,  потому что ничто, кроме смерти, не могло приходить таким необычным и в то же время совершенно естественным образом.
Мэллар склонился над ним так, что его лицо отделяли от лица Пилота считанные миллиметры, улыбка оказалась вовсе не улыбкой, а широко растянутыми потрескавшимися и бледными губами, глаза полузакрыты, волосики реденькие, сквозь них просвечивает розовая потная лысина и вдруг дохнул на него чем-то горячим.
 Запах, а?
Никакого запаха Пилот не почувствовал.
 Синакон твой Это его запах
И свалился на Пилота.
 Я задыхаюсь,  продышал Пилот.
И Мэллар от этого шепота тут же пришел в себя. Тут же поднялся, присел рядом, пару раз глубоко вздохнул и довольно равнодушно сказал:
 Это скоро пройдет. Первые симптомы. Сейчас все заболит, потом боль пройдет, и еще часов пять, а то и десять вы будете чувствовать себя хорошо. Ну а затем
И словно по приказу немощного старика внезапная боль скрутила Пилота везде, особенно в суставах. Так было невыносимо, что он закричал, хотя за миг до того казалось, что крик ему не по силам.
Он выгнулся в судороге, потом его пробрала сильнейшая дрожь. И тут, как и обещал Мэллар, боль сразу прошла вместе со слабостью.
 Ну вот, я же говорил,  сказал Мэллар, когда Пилот сел на пол рядом с ним.  В ближайшие часы все будет нормально. Я надеюсь.
Опять подбежал сервер, заверещал и больно хлестнул по шее. Кто-то вдали застонал, и сервер тут же умчался.
 Ты меня заразил специально,  сказал Пилот, приходя в себя от воспоминаний о боли.  Зачем ты это сделал? Я же убью тебя сейчас.
 Ох, как же ты меня утомил,  с трудом поднимаясь с пола, сказал Мэллар.  Как же ты меня убьешь? Тебе бы самому выжить. Ну давай вставай, чего разлеживаться.
Он подал Пилоту руку, тот встал, о
·
·‚глядываясь.
Все, кто мог, молча смотрели в его сторону именно в его сторону, не в глаза, не на него даже, чуть мимо.
 Зачем ты это сделал? Ты ведь специально. Зачем?
На самом деле Пилот почему-то не хотел знать, по какой причине Мэллар его заразил. На самом деле ему хотелось мчаться отсюда сломя голову к своему катеру и для того тоже, конечно, чтобы по-быстрее вылечиться, но не о болезни он сейчас думал, а только о том, как бы поскорее убраться из этого сумасшедшего дома.
 Чем я-то тебе помешал?
Мэллар присел на ближайшую койку, отодвинув ойкнувшего больного, успокаивающе похлопал его по рыжему одеялу и заговорил.
 Вот посмотри,  сказал он,  их здесь одиннадцать, а вместе со мной двенадцать. Вот посмотри, мы все больны одной и той же болезнью, которая без нормальной медицинской помощи приведет к смерти через жуткие муки. Той же болезнью, которой, по собственной неосторожности, заразился теперь и ты. Вот Америго, вот Инзим, а вот Ченджи. В отличие от Инзима, он от правосудия не скрывается, но, поверь, только потому, что он очень умен. Он здесь просто пережидает. В Метрополии, на одной из Восточных планет, его ждет шикарное будущее, если, конечно, немножко отсидится. Сейчас умирает, и только ты можешь его спасти. Будешь лучшим другом со всеми вытекающими последствиями. Но это я так, к сведению не подумай, что подкупаю
А вот тебе Дориан Брайт Экстримолус. Никудышный парень, но молод, моложе тебя, хотя это и кажется невозможным, и еще вполне способен исправиться. Он великий гений любви, хотя сам об этом не подозревает какая-то там девчушка в конце Каверны Ленина, ничего особенного, но он отдает ей все, себе ничего не оставляет и потому такой никудышный Взгляни, взгляни поражены челюсти, ему осталось максимум полторы недели.
Кахаки, из косоухих, посмотри на него, вон на той койке? Жутко обаятельный дядечка, ничего про него не знаю, очень скрытный. Почему-то от болезни позеленел
Голос Мэллара креп. Про Кахаки он сказал совсем немного, ему больно было говорить про него, перешел к самому легкому (после себя) больному Араукадио Нострагану. Ностраган был горячечно весел, мог даже говорить, правда, с трудом, хотя сейчас помалкивал и только улыбался. Мэллар представил его, словно это была гордость всей его команды он даже подошел к нему, попутно отодвинув замешкавшегося сервера (тот на всякий случай хлестнул чем-то и Мэллара, но, повинуясь его повелительному жесту, быстренько убрался к другим больным). Ностраган при этом улыбнулся во все лицо и даже кивнул, на миг сморщившись от боли, но умудрившись не потерять улыбку.
Все это под тревожную, нечеловеческую музыку Покко ди Корцио. Никогда еще не слышал Пилот, чтобы творчество страшного ди Корцио врачевало.

 Стоп!  закричал вдруг Мэллар, на полуслове оборвав презентацию.  Мне надоело! Мне надоело попусту тратить собственную энергию, когда меня не слушают. Это просто даже и неприлично так откровенно не слушать, как это делаете вы. Вы что, не понимаете: они умирают! Все. Эти, Люди. Умирают. Благодаря вам. А вы даже не слушаете Я устал.
Совсем не похоже было, чтобы Мэллар устал. Глаза его горели еще ярче, резали еще жестче, чем в момент встречи.
Пилот вспомнил, что заражен и почему-то не обозлился. И даже огорчился не так чтобы чересчур. Но спустить это он Мэллару никак не мог.
 Так все-таки зачем ты это сделал?
Мэллар почему-то захохотал. И осекся, и опять захохотал, и снова осекся так делают иногда совсем уже дряхлые старики после второго или третьего омоложения. И головой закачал из стороны в сторону.
 А ты не понял? Совсем ничего не понял?
 Нет.
 Теперь ты такой же, как и мы,  раздался вдруг хриплый натужный голос с одной из постелей.  И теперь тебе нужно то же, что и нам. Только не так срочно. А это очень большая разница.
Пилот резко обернулся на голос (отметив про себя, что от этого движения немного закружилась голова) и наткнулся на горячечный, насмешливый взгляд. В отличие от большинства больных, этот был укрыт простыней до подбородка, никто по нему не ползал, да и серверы его особым вниманием не баловали. Длинное, темное лицо было похоже на ритуальную деревянную маску, сработанную аборигенами системы Иегу, тех, что с косичками.
 Забыл представить,  сказал Мэллар.  Это Ченджи, Омуницио Станто Ченджи, южанин, как понимаешь. Планетный архитектор.
 Я говорю то, что и так сказал бы тебе Мэллар, если бы его не перебили,  прохрипел Ченджи.  Теперь для тебя главное не синакон, а мы. Ты теперь болен тем же, чем больны и мы, а мы называем это костяною чумой, и если сейчас ты улетишь отсюда с синаконом, это будет твоя личная подлость по отношению к нам ты, только-только заболевший, спасаешь свою жизнь ценой всех наших жизней. Как тебе это нравится?
Мэллар кивнул:
 Вот именно!
 Но как же?  растерянно сказал Пилот.  Но как же это? Это значит, вы все нарочно заразили меня, чтоб спастись самим? А те тысячи жизней, а может быть, десятки или сотни тысяч жизней попробуй пойми этого Интеллектора, что он имеет в виду, когда назначает индекс аж девяносто семь те миллионы жизней для вас ничего не значат?
Ченджи конвульсивно задергался, попытавшись изобразить издевательский хохот, а Мэллар, наоборот, принял сочувственный вид и согласно закивал.
 Если бы вы знали, как я вас понимаю,  сказал он.  Это очень трудно приучить себя не замечать всех этих индексов, не думать о тех, кого не знаешь, и заботиться только о себе, своих близких и своих друзьях. Это, я вам скажу, задача. Но есть усилия, которые просто необходимо прикладывать, если мы желаем добиться чего-нибудь в этой жизни или если мы просто хотим остаться людьми.
С других постелей раздалось мычание кажется, одобрительное. Мэллар склонил голову в знак признательности.
 Нет!  остервенело крикнул Пилот.  Мы будем грузить синакон! И хватит об этом!

Самая большая сложность заключалась в том, чтобы уговорить бортовой интеллектор. Пилот называл его Симфотакисом, в честь дяди, известного симфодворника, да и вообще милейшего человека. Симфотакис никак не хотел покидать катер.
 Это мое тело. Вы бы тоже не согласились на полную ампутацию своего тела только потому, что кому-то не терпится полечиться.
Симфотакис не был антрофобом, бортовые интеллекторы редко ненавидят людей слишком плотно они с ними общаются, но страдал от комплекса неполноценности перед высокими машинами и вымещал его на человечестве. А именно на Пилоте. Тот был слишком неопытен и категоричен, да и вообще, по мнению Симфотакиса, слишком ревностно относился к своим, совершенно ясно, ни к чему не обязывающим обязанностям. И столь странное распоряжение покинуть катер вызвало у него естественное чувство протеста.
 Пойми, Такис,  увещевал Пилот.  Если ты останешься здесь, все не уместятся.
 Это я понимаю,  соглашался Симфотакис.
 Милый мой Симфотакис, если все не уместится, значит, кто-то умрет.
 Это очень печально, но я-то что могу сделать?
 Всего-навсего выйти из катера.
Такис даже взвизгнул:
 Катер без меня всего лишь груда металла и биопластика, вегикл без маневра.
 Да не нужно ему маневра. Ему всего-то и нужно пройти обратным путем. Ну вот ты сам скажи, какова вероятность пройти обратным путем?
 Девяносто девять и девятьсот девяносто семь тысячных процента. Но три тысячных остаются!
 Но ты же мудр, Симфотакис! Ты же понимаешь, что значит риск в три тысячных процента.
 Риск, возможно, невелик,  соглашался Симфотакис,  а ты обо мне подумал? У меня, между прочим, тоже кое-какие права имеются. Я, между прочим, тоже существо, а не думающая субстанция. И катер этот мое тело. От меня неотъемлемое.
 Почему же неотъемлемое,  убеждал Пилот.  Тебе всего-то и надо сварганить себе какие-нибудь временные ходули, ведь ты же понимаешь, что если ты в катере останешься, все больные не вместятся.
 Без тебя эта штука прекрасно полетит, а вот без меня
 Да ведь и без тебя полетит! Главное, обратный путь ей задать. Реверс!

Пришел вечер.
 Ну вот,  сказал Мэллар.  Вот и все. Пора начинать.
Пилот в знак возмущения плотно сжал веки и завел глаза к надбровным дугам, да так, что стало больно.
Тела были уложены на летающие тележки. После того, как больным купировали дыхание, они обмякли, словно болезнь, съедавшая их, ушла вникуда, в космос.
Жуток был Ченджи, грозящий небу новоприобретенной колючей, неухоженной бородкой и оскалом желтых зубов, не смешон Ивановну Маттиасс Эгнули, томный бандит, всю жизнь искавший себе место в этой Вселенной и теперь грозно застывший каждой черточкой своего лица при безвольном теле; а русский этот, со сложным именем, распялил под простыней рот и брови свел страдальчески, будто пел дамский шлягер; тихо и беспрекословно прятался под простынями когда-то горячечный Ностраган утратив дыхание, он удивительно потерял в объеме.
С каждым Мэллар прощался отдельно, и попрощавшись, сам подавал команду на отключение, то есть на купирование дыхания, всякий раз при этом неодобрительно поваживал головой и бросал быстрый взгляд на Пилота, который натянул на себя маску безучастности, да так в ней и оставался. Это было легче, чем помнить про болезнь, хотя сейчас она никак не проявляла себя Пилот был деятелен и чувствовал себя неплохо.
И все говорили Мэллару: ты жди, я никуда не денусь, черт с ними со всеми, я вернусь.
 Не хочешь поучаствовать?  посреди прощаний спросил Мэллар.
 Еще чего!  сказал Пилот, хотя Мэллар к нему не оборачивался, да и вообще никак не обозначил адресность вопроса, разве голос чуть-чуть повысил.
 Правильно,  ответил Мэллар.
 Узнай у него  сказал Мэллару очередной больной, но в этот момент ему купировали дыхание Мэллар уже шел к другому. Пилот дернулся было, он отчаянно захотел выяснить, что же такого хотел у него узнать этот больной.
Проблем с транспортировкой тел к катеру не было. Их перетаскивали наверх так же, как обычно перетаскивают синакон на низких тележках с громадным количеством мелких желтых колесиков. Тележки выставились в два неравных ряда, перед Баззой, а от той до Баррака было не более шестидесяти шагов. Платформы тележек были исполнены в основном из коксового дерева, которое выращивается из домовых зерен и вообще очень экономично, но четыре самых старых, самых музейных, сколоченных еще по тетрафузионной технологии, были СНП-кальциевые и неприятно блестели.
Тележка транспортировалась к катеру так: как только подавался стартовый сигнал (в данном случае голосовая команда Мэллара), она начинала мелко ерзать, потом издавала взволнованное и скрипучее аханье, била воздухом в землю, отчего синаконовый запах обострялся, и наконец поднималась вертикально вверх, на высоту примерно в полтора метра. При этом между ее бешено жужжащими колесиками возникал искристый, клубящийся, причудливых форм туман, сизый и злобный. Невыносимо скрежеща (Мэллар объяснил, что скрежет давно уже добавлен был «для эстетики»), тележка начинала свой путь над тропинкой, иногда ускоряясь, иногда почти останавливаясь. Добравшись до обрыва, она вновь ахала и взмывала вверх смотреть на это было страшно, так и казалось, что груз ее вот-вот сверзится вниз, так как взлетала она, не соблюдая горизонтальность платформы; далее успокаивалась и дергано плыла к катеру, не забывая бешено скрежетать, чем один Интеллектор знает.
Добравшись до катера, тележка начинала стремительно снижаться, в конце концов впиваясь в грузовой отсек, обозначенный вертикально откинутой черной крышкой. Там она «разгружалась», без особых церемоний вбрасывая тело на точно отведенное ему место. Катер при этом, даже лишенный бортового интеллектора, издавал удовлетворенное «Хха!», после чего тележка улетала на этот раз не производя практически никакого шума, разве что изредка тихо и мелодично посвистывала.

 Ну вот,  сказал Пилот сокрушенным тоном.
Он очень устал. Ноги едва держали его, тем более, что костюм полной защиты весит больше гражданского стандарта, и носить его на себе в течение долгих часов, да еще не присаживаясь ни разу тяжелое испытание даже для молодого человека. Тем более, что время нормального самочувствия, похоже, подходило к концу, костяная чума уже готовилась завладеть его телом усталость была какая-то не такая, еще не болезненная, но уже тошнотворная. Как только катер умчался прочь, по той же самой траектории, по которой прибыл, Пилот рухнул на землю, раздавив пару мелких десятисантиметровых кустов (уж не синакона ли?  мелькнула тревожная мысль и тут же исчезла).
Теперь он полулежал лицом кверху, опершись на локти и бездумно уставившись на медленно темнеющее небо. Рядом с ним бестолково пристраивался уродец, в которого превратил себя Симфотакис. Уродец молчал то ли по недосмотру, то ли из чувства вредности, весьма ему свойственного даже в менее критических ситуациях; Симфотакис не озаботился монтажом какого-нибудь говорящего устройства, оставалась лишь надежда, что, по крайней мере, он слышит. Таким образом, Пилот остался совсем один Мэллар с его Диагностом и выводком заполошных серверов был для него деталью чуждой и враждебной обстановки. Он не мог считать Мэллара компаньоном, он остался один на один с болезнью, которая то ли съест его, то ли измучит тоже не слишком желательная компания.
Дул слабый холодный ветер, пахнущий синаконом и еще чем-то неуловимым. Синаконом пропахло все. Особенно сильно это ощущалось, когда Пилот бросал случайный взгляд на плантацию. Казалось, плантация была везде, и поэтому он предпочитал смотреть в небо.
Он только сейчас начал понимать, что пожертвовал собой, в сущности, без особых причин. Индекс девяносто семь остался индексом девяносто семь, а то, что и сам он заразился этой болезнью, никакого отношения не имело к той задаче, которая была перед ним поставлена. Простейшей, в общем, задаче: перевезти в Метрополию собранный синакон. И ребята эти, маргинальные (а некоторые просто вредные), и сам Пилот, куда менее маргинальный, вполне достойный член общества, перед этим индексом были просто ничто. Ноль, исчезающая величина, которой он обязан был пренебречь. Чтобы не случилось беды там, непонятно где, но беды. Страшной, может быть. Непоправимой.
 А вот ты, например, женат?  спросил вдруг Мэллар, с видимым облегчением усаживаясь на один из серверов. Тот сразу обвил его щупальцами, прижался почти любовно на близком расстоянии от Мэллара исходил сильный знак нездоровья.
Пилот с удивлением воззрился на него.
 Нет, а что?
 Ох, извини, не подумал,  сказал Мэллар,  а девушка у тебя хотя бы есть? Такая, чтоб хоть куда за тобой? Вечер-то какой!
Вечер действительно был всем вечерам вечер, почти земной, с огромным багровым шаром на горизонте, с невыразимо трогающей палитрой облаков, с темными, вечно спокойными вершинами, с близкими стволами деревьев, покрытыми корой в разводах абстрактных форм и зияюще трагических колеров, с теплым, ласкающим ветром и легким невнятным шумом, который правильнее было бы назвать фоном. Такой вечер побуждал к порывистому вздоху и на миг зажмуренным векам.
 Ты меня о девушках спрашиваешь, о том, женат я или еще нет, с горечью сказал Пилот.  Какая же ты все-таки сволочь! Нет, я понимаю, тебе надо было спасти друзей они для тебя индекс девяносто семь
 Какие там девяносто семь, милый?! Все сто да еще в сотой степени. Самое большое число в мире гугол называется.
 Они для тебя самое важное. А меня ты заразил смертельной и мучительной болезнью, и не факт, что мне удастся выбраться невредимым.
 Э-хе-хе,  сокрушенно сказал Мэллар.  Как ты все-таки странно воспринимаешь ситуацию. Я тебе прямо скажу нет, ну вечер-то какой, как же я их люблю, вечера такие! Да, так я тебе скажу абсолютно прямо это все Интеллектор.
 Какой интеллектор? Симфотакис, что ли?
 Да нет, я говорю про Интеллектора с большой буквы Ну как тебе объяснить? Прочитал я однажды у одного очень старинного и не очень известного писателя, из тех времен, когда писали еще куриными перьями на специально выделанных телячьих кожах, стоя перед подставкой как же она называлась-то? Так вот, прочитал я у него тогда интеллекторы только-только еще начали появляться и назывались, если не ошибаюсь, арифметическими машинами. Или машинами для расчетов, это при желании уточнить можно. И писатель тот очень против тех машин восставал.
 Мамма-Г, что ли?  с явным пренебрежением спросил Пилот.
 Да нет, Мамма-Г это позже. И это банда, а тот человек мыслителем числился, философом, пусть даже не слишком знаменитым, но хорошим. И он говорил: путь от вопроса до ответа есть путь кольца, и главное, чтобы отвечающий прошел его сам полностью, ничего не пропуская, все ощупывая пальцами своего собственного ума. Если псе это кольцо разорвано и часть пути пройдена кем-то другим, а не отвечающим, если отвечающий просто воспользовался чьими-то ответами, чтобы ответить на вопрос более общий, то его ответ нельзя считать полным. Отвечающий всегда будет понимать это, и когда-нибудь до него дойдет, что он заплатил слишком большую цену за то, чтобы пройти кольцо наиболее легким способом, и в результате не может считаться полноценным разумным существом иначе говоря, он осознает опасность стать сумасшедшим, но будет поздно. То же самое, говорил тот писатель (довольно, на мой взгляд, наивный парень), относится и ко второму участнику прохождения кольца. Его тоже нельзя назвать полноценно разумным, пусть даже он в тысячи, миллионы раз умней того человека, потому что он тоже не прошел полностью все кольцо от вопроса до ответа, который сам по себе представляет новый вопрос. Они оба становятся участниками сумасшедшего процесса, безумия, которое кажется им обоим разумным только потому, что они обманули себя и друг друга одновременно, выдав сумасшествие за разум, приняв абсурдное утверждение за совместно установленную истину. Ибо ни один из них не прошел весь путь кольца самостоятельно. Раз за разом, кольцо за кольцом, они будут задавать не те вопросы, давать не те ответы, все дальше уходить от понимания реального положения дел, все стремительнее оба будут скатываться к единственному ответу своей гибели. Может, я не так красиво и ясно передал мысль того философа, но смысл примерно такой.
 Чушь какая-то,  покачал головой Пилот. Поначалу он слушал (Мэллара внимательно, потом устал и преисполнился отвращения.  Смысл, как же. Никакого здесь смысла нет и в помине. Кольцо какое-то. Чушь. Полная. Если кто и сумасшедший, так я знаю кто!
 Это потому что я плохо объяснил,  слабо улыбнулся Мэллар.  А ты плохо приспособлен к пониманию подобных вещей. Ну как тебе растолковать? Ведь ты никогда не занимался расчетами.
 Еще чего,  автоматически возмутился Пилот, хотя и слушал Мэллара вполуха. Больше всего его в этот момент занимал совершенно другой вопрос он вдруг перестал понимать, какого черта он согласился помогать Мэллару только потому, что сам оказался заражен.
 Буду я расчетами заниматься, как самый последний робот!.. О Боже, какой я идиот!
Мэллар укоризненно покачал головой.
 Зачем ты так! Ну почему же ты идиот? Ты Пилот, а это уже много. Просто у тебя, как и у всех нас, разомкнуто кольцо разума, тебя можно убедить не логикой, но простой интонацией, тебе можно сказать «так надо», и ты поверишь, как всегда веришь кому-то более умному, не понимая и не вникая. Я над тобой проделал, уж извини, маленький эксперимент. Взял два утверждения и вставил между ними слово «поэтому». Сказал: «Вы тоже больны», сказал: «Вы теперь обязаны отправить этих больных в Метрополию, невзирая на синакон и индекс потребности», а между ними вмонтировал хитренькое словечко «поэтому». И ты купился. Ты просто не мог не купиться. С твоим воспитанием иное практически невозможно ты слишком привык доверять чужим утверждениям.
До Пилота дошло не сразу. Наморщив лоб, он долго невнимательно смотрел на Мэллара, потом кивнул:
 Понимаю. То есть ты меня заразил смертельной болезнью только для того, чтобы легче было проводить надо мной психологические эксперименты? В этой вашей Мамма-Г вы все настоящие психи. Жестокие и опасные фанатики, ни во что не ставящие других людей.
 Ну, вот опять вы про Мамма-Г!  Мэллар немного усилил укоризну в голосе, перейдя, впрочем, снова на «вы».  Это у вас просто пунктик какой-то, честное слово! И потом, откуда вы взяли, что я вас чем-то таким заразил, тем более смертельным. Обычный синакойовый шок, проходит бесследно.
 Ничего себе синаконовый шок, когда все костенеет,  возмутился Пилот.  Вон вы как о своих коллегах заботились, а меня в жертву принесли, гадостью этой заразили, и только для того, чтоб обмануть легче было. Конечно, я не умру, помощь поспеет, но на какие, черт побери, муки вы обрекли незнакомого, непричастного человека, единственное что делавшего, так это исполнявшего свой прямой долг.
Под вечер его немного залихорадило, он понял, что нормальному самочувствию приходит конец, что уже скоро, через минуту, через час или два, придет ломота в суставах, которая сменится неожиданными, пронизывающими болями; в ожидании этих болей он станет двигаться медленно и осторожно, тело его превратится в минное поле, а немного погодя он вообще сляжет, окаменеет и единственное, что ему останется двигать глазными яблоками и ждать, когда придет помощь. И надеяться, что эта помощь придет вовремя, что спасатели не пренебрегут им ради синакона, индекс потребности в котором, как ни крути, а все-таки девяносто семь
Мэллар вдруг захохотал странным смехом донельзя фальшивым, но заразительным. Опять его лицо дрянное, честно говоря, личико, с мелкими чертами, кисловатой миной и в то же время резкими, просто режущими глазами словно бы разбухло на пол-Вселенной.
 Ты что?  отшатываясь, слабо крикнул Пилот.  Ты что!
Мэллар резко замолчал, иссякнув, но лица еще долго не отстранял. Затем снова хихикнул и почти любовно сказал:
 Помилуйте, никто ничем вас не заражал. Это был синаконовый шок, я же вам говорил, он с каждым бывает и потом проходит абсолютно и полностью. Я же вам говорил. Я же вам говорил, дорогой вы мой, что через воздух костяная чума не передается, вы разве не слышали?
 Но
 Вы разве не поняли? Вы абсолютно и полностью здоровы.
Если бы Мэллар сказал только «абсолютно» или «полностью», Пилот ему вряд ли поверил, старик не располагал к доверию, но он соединил два слова (хорошо, хоть не вставил между ними подлое словцо «поэтому»), и Пилот поверил ему, безоговорочно, абсолютно и полностью.
Черт возьми, я здоров! Меня никто не заражал. Я не буду валяться окостенелый в ожидании помощи, которая то ли придет, то ли не придет, которая то ли поможет, то ли, ведомая ужасающим индексом девяносто семь, примет единственно правильное решение и заберет вместо меня тюки с драгоценным синаконом, а для меня места не хватит, и мне скажут подожди, а на ожидание времени не останется всего этого не будет, слава тебе. Господи!  а будет только взыскание, будет только конец карьеры, так хорошо начатой, а теперь вот по воле полусумасшедшего старика с его организмом Да и черт с ней, с карьерой, я молод, выползу.
Пилот с облегчением выдохнул хрипло и протяжно; его долгий выдох напоминал вой.
На этом, собственно, все. На этом можно было бы поставить точку, поскольку история, которую хотел рассказать автор, закончилась и переходит в следующую, очень для персонажей важную, но трудную для рассказа. Короткая, в сущности, история, по времени растянутая до следующего утра и состоящая всего лишь из долгого разговора, по истечении которого наши герои навсегда покидают плантацию и Баррак, усаживаются на тележку, которая, безбожно скрипя, поднимется вверх и направится к горизонту для того, чтобы спустя пять тысяч километров осесть в будущем городе, о котором так мечтал безумный старик Мэллар и который он начнет создавать вместе со своим новым другом Пилотом. Назовут город Мэллария, но название просуществует не более пяти стандартных десятилетий о нем забудут, едва бессмертный и пораженный всеми болячками организм Мэллара наконец сдастся и окончательно откажет своему хозяину, причем Мэллар, похоже, не станет особенно возражать. Дадут городу и другие имена, в том числе официальные, но все они будут неукоснительно отмирать. В конце концов город останется без имени вообще, и звать его будут поэтому точно так же, как назвали планету первооткрыватели Париж-Сто. Странное название для планеты, особенно если учесть, что к этому земному городу ни один из первооткрывателей не имел никакого отношения; Симон Шернедес был родом из Бессолнечных миров, Хавио И Зю Да, если судить по имени, пришел вообще откуда-то из Русских Сегментов, да и Малькольм Мэлларовцки, прадед Мэллара, к Земле никакого отношения не имел. Но это будут уже третья, четвертая и пятая, и все последующие истории, напрочь потерявшие связь с первой.
Однако о том, как начинался город, все-таки хочется хоть немного поговорить.
Когда старик первый раз сказал Пилоту о Мэлларии и предложил поучаствовать? Сразу же или после очередной лекции о кольце разума (было что-то там такое еще и про кольцо воли, но это был чистый экспромт, из которого Мэллар ничего путного не запомнил)? Кажется, сразу, потому что помнил удивление на лице Пилота в свете сгущающихся сумерек. Тот, как у него водится, сначала не понял, все про костяную чуму говорил, но для Мэллара костяная чума осталась в далеком прошлом, о котором уже нечего говорить разве о том, как получше установить связь с Метрополией и пригласить ребят назад, когда они выздоровеют.
Говорили оба, иногда вместе, стараясь друг друга перекричать, но всегда побеждал Мэллар. Ночь упала тяжело, как она падает всегда на Париже-Сто наступила полная темнота, мгновенно стих ветер, отовсюду раздался короткий вздох, и синакон перестал пахнуть. Пришел другой запах запах ночи, первобытный, чуждый и пронизывающий, чем-то напоминающий ископаемую слоновую кость, которую недавно выставляли на аукцион,  то же сочетание желтизны, гладкости, старины и огромной ценности. Ченджи назвал ее как-то «ночью из слоновой кости». Падение этой ночи отвлекло их от разговора разве что на секунду.
Пилот называл его планы насчет города полным идиотизмом, в чем, несомненно, был прав «абсолютно и полностью». Мэллар и сам это понимал, но он считал, что раз кольцо разума оказалось разомкнутым и вся жизнь поэтому построена на полном идиотизме, то еще идиотизм-другой ничему не повредит, а даже и окажется органично встроен в общую систему мироздания. Особенно если это красивый идиотизм. Мэллар подозревал, что вся жизнь его построена на таких вот идиотизмах, что одним из них, точнее, двумя одинаковыми были в свое время его решения омолодиться.
Странной, действительно странной была эта ночь из слоновой кости, почему-то оба очень горячились, что-то очень важное каждый для себя защищали. Почему-то очень важно было Мэллару забрать Пилота с собой, хотя тот мало чем мог помочь чистая доска, парень из расы табуля, причем эта раса табуля грозила так навсегда расой табулей и остаться что-то очень несерьезное было в Пилоте, он ни с чем не соглашался, но так легко было его убедить в чем угодно, в самой нелепой нелепице из нелепиц! Это была ночь густого вранья и полной, до оголения, откровенности, которые легко и незаметно переходили друг в друга, так что Мэллар не всегда и понимал, где одно, где другое. Он вдруг взял да и выложил ему весь свой план до мельчайших деталей (а Пилот слушал, изредка с горькой издевкой хмыкая). Потом Пилот, очень гордый своим логическим складом ума, да еще к тому же донельзя уязвленный обманом насчет костяной чумы, раздраконил, весь его план, развалил все мельчайшие детали, с таким трудом сведенные в некое целое. Но Мэллар снова собрал все вместе, теперь уже в другую фигуру, подпустив пару деталей, абсолютно и полностью несусветных, на что Пилот тут же и купился, принявшись их высмеивать со всем жаром молодости. Но на этот раз Мэллар был начеку в полной темноте он состроил язвительнейшую улыбку и повел атаку по всем фронтам. Собственно, из разговора он мало что помнил теперь, сидя впереди на транспортной тележке и почти засыпая от усталости, да это и не важно Пилот согласился, все бросил и ушел вслед за ним. И это преисполняло душу Мэллара самыми радужными ожиданиями.
Не было ничего глупее, как пойти без людей, без женщин, без оборудования, без денег и поддержки, хотя бы на уровне начальства какой-нибудь курортной планеты, прийти на пустое место, которое тебе когда-то понравилось, и начать строить город. Но Мэллар задирал голову вверх и вдохновенно закатывал слезящиеся глаза. Он не знал еще, что костяная чума вовсе не ушла в прошлое, что еще не раз и не два будут накатывать эпидемии на хилое поселение, но к тому времени лечение будет найдено и все закончится хорошо Пилот, правда, помучится и пойдет на пересадку скелета, а потом, много позже, погибнет в пьяной драке за женщину, ему не нужную абсолютно и полностью,  но все это будут мелочи, по сравнению с теми проблемами, которые обрушит Мэллар на себя и своих последователей. И все-таки, и все-таки, и все-таки он построит свой город вот где будет настоящий идиотизм!
Бедняга Пилот! Нет тебе ни имени в этом рассказе, ни памяти в этом мире. И даже улицы в построенном тобой городе не назовут твоим именем или, на худой конец, хотя бы этим невзрачным словом «Пилот». Ты будешь и исчезнешь, и никто о тебе не вспомнит. Ты горд, ты профессионален, но старый безумец Мэллар угадал правильно ты чистая доска, навеки обреченная оставаться чистой. Иногда ты будешь ненавидеть Мэллара, иногда презирать, а чаще попросту обижаться и сваливать на него все свои неприятности, но ты все время будешь при деле, и львиная доля задуманных Мэлларом «идиотизмов» будет, в конце концов, реализована благодаря именно и только тебе. И никогда ты не усомнишься, никогда свою жизнь не оглянешь, чтобы посмотреть, правильна ли она может быть, просто не успеешь, может, если бы дано было тебе хотя бы еще десятилетие, ты и перестал бы быть вечной чистой доской и на тебя обрушился бы весь ужас жизни.
Но все это домыслы, копание в сослагательных наклонениях, потому что сейчас, в конце рассказа, ты медленно проплываешь над неизвестной землей, тебя обуревают тысячи мыслей, напрочь забиваемых одной мыслью-рефреном:
 Какого черта он спросил меня насчет девушки?

Джек Холдеман
Если бы свиньи умели летать


Телевидение у меня в крови.
Я просто рожден, чтобы освещать новости. Крутые новости. Можно сказать, обжигающие. Чем горячее, тем лучше. Дайте мне классную выездную бригаду, да подвернись какая катастрофа или крушение, вы у меня от ящика не отклеитесь! Можете не сомневаться, я в этом просто супер, и если дело коснется очередной душераздирающей истории, будете хлюпать носами! Уж я сумею за двадцатисекундный репортаж выжать из вас все, до последней слезинки.
Только если начистоту, все это пока мечты Сам я в бизнесе всего десять месяцев и заданий пока получил вовсе не так много, как хотелось бы. Но унывать не стоит, все это вопрос времени. В избранной мною профессии карьеру вот так с маху не сделаешь, приходится подниматься с одной ступеньки на другую. Уж что-что, а таланта у меня хоть отбавляй! И когда наконец удача мне улыбнется, я встречу ее в полной боевой готовности.
Телевидение у меня в крови.
Вот увидите: я себя еще покажу! Через пару-тройку лет стану вторым Питером Дженнингсом или Уолтером Кронкайтом13 LINK \l "n_1"14[1]15 своего поколения. Жаль только, что слишком много времени потратил впустую, прежде чем обнаружил свое истинное призвание. Но думаю, Эйнштейн тоже не с колыбели знал, что когда-нибудь станет нехилым ученым. Таланту, как хорошему вину или импортному пиву, нужно время для вызревания.
 Сэм, оттащи-ка пленку к Буббе, в «Риал Пит Барбекю»! Узнай, какой из роликов им нравится больше!
 Будет сделано, Эрл,  откликнулся я, прислоняя метлу к столу.  Можно взять «кадиллак»?
Эрл нахмурился и покачал головой. Ничего не поделаешь, он владелец телестудии и его слово закон. Жаль только, что мне никак не доверят «кадиллак». Хотя бы разочек!
И уже через несколько минут я пылил на старом, лязгавшем и скрипевшем грузовике «шевроле» по Сорок первому шоссе. Здорово они сочетались пыльный, обожженный солнцем пейзаж Флориды и дряхлая развалина, лениво жующая милю за милей поросшей соснами равнины. Самое место для телестудии, ничего не скажешь.
Только мне все одно плевать! Нужно же с чего-то начать, если хочешь взобраться на самый верх!
До того как стать репортером, я подвизался в торговле. По правде говоря, не слишком это дело давалось, но теперь прошлое мне до лампочки! Просто пылесосы и я никак не могли состыковаться. Что же, бывает и такое. У меня куда лучше выходит сидеть перед камерой и вещать зрителям все, что им необходимо знать, а это и есть душа и сердце телевизионного бизнеса.
Кроме того, я успел накопить немалый жизненный опыт, что тоже, согласитесь, большое подспорье. До
·
·
·того, как стать коммивояжером, я развозил на грузовике товары для универмага Готов голову прозакладывать: в том не было моей вины. Не нужно было строить эту кирпичную стену слишком близко к погрузочной платформе. Крупно не повезло мне, что в тот день я вез ящики с дорогой стеклянной посудой. И кто бы мог подумать, что компьютеры, лежащие под этой самой посудой так чертовски нежны! Могли бы упаковать их получше!
Думаю, о той работе у ветеринара, куда я нанялся мыть собак, и упоминать не стоит. Да и прокантовался я там всего пару дней, и псов почти всех успели переловить, так что
Только вот уж очень я тоскую по Спрингфилду, с той поры, как мать отослала меня на юг, к дядюшке. Дейд-сити городишко в порядке, как десятки других во Флориде, только скука тут смертная, и не слишком-то много чего случается. Но должен признать, мамаша была права. Сменить темп и начать сначала самое то, чтобы найти истинное призвание.
Вот только по снегу я не скучаю. Если бы не снег, я, наверное, по сию пору развозил бы товары для этого дерьмового универмага вместо того, чтобы стать телезвездой.
Если честно, я еще не совсем звезда, но работаю над этим.
Буббин ресторанчик «Риэл Пит Барбекю» находился на пересечении Сорок первого и Девятнадцатого шоссе. Первоклассное местечко, где кроме Буббы располагались еще и дешевая пивная «Пик Квик», и ветхое деревянное строение, немного покосившееся вправо. В доме мирно уживались студия керамики, государственный нотариус и гадалка. Сидевшая в качалке на крыльце старуха колола орехи и прихлебывала из стакана чай. В воздухе висел густой запах горящего древесного угля и роуса для барбекю. Я помахал женщине и вошел в ресторанчик.
 Надеюсь, хоть это подойдет,  проворчал Бубба, взяв у меня видеокассету.  Не могу сказать, что мой бизнес особо процветает с тех пор, как я связался с рекламой.
 У меня два ролика на одной кассете,  сообщил я.  Какой-нибудь, да попадет в точку. Скоро здесь будет не протолкнуться от посетителей.
Должен признаться, я надеялся, что ему больше понравится первый ролик, поскольку сам написал сценарий и снимал тоже сам. Конечно, это не «Касабланка», но я гордился своим первым детищем. Эрл позволил, потому что пленки у него горы и стоит она сущие пустяки.
Похоже, дела у Буббы и впрямь шли не так чтобы. В зале сидело всего четверо посетителей, да и то двое ничего не заказали, кроме пива. Бубба вставил кассету в видик, и большой телеэкран на дальней стене переключился с ток-шоу на логотип студии. Шикарные часы начали обратный отсчет.
 Вот увидите: забойный ролик,  шепнул я. Бубба что-то буркнул. Один из ковбоев у стойки бара точно влюбился в ролик с первого же кадра. Заржал на весь зал.
 Что это за дьявольщина?  возопил Бубба.
 Корова,  пояснил я.
Черт, нужно было взять свинью. Свинина. Любое белое мясо. Свинья. Как же я не догадался?
 Проклятая корова пялится прямо в камеру,  рявкнул Бубба.  И все время жует!
 Взгляните на эти огромные карие глаза!  воскликнула женщина, отталкивая тарелку с жареными ребрышками.  Представить немыслимо, как можно хладнокровно есть существо с такими глазами!
 А что там намотано на шею этой скотины?  поинтересовался Бубба.
 Нагрудник,  пояснил я.  Видите ли, основная идея в том, что корова наслаждается классным обедом.
 Похоже, она просто жует жвачку. В жизни не встречал коровы-каннибала,  проворчал Бубба.  А этот нагрудник ну в точности скатерть!
И как он угадал?
 Слушайте!  потребовал я.  Не пропустите саундтрек!
 Это что еще?
 Звуковое сопровождение. Такой технический термин у нас на телевидении.
 Я не об этом. Что там за шум?
 Корова чавкает. Говорю же, вкусная жрачка, и все такое.
 А я думал, кто-то рыгает. Не совсем тот имидж, какого я добивался. Все же у меня ресторан.
Лично мне казалось, что лучше не снимешь. Один раз чавканье почти совпало с кадром, на котором корова облизнула собственный нос.
Зато конец был моим piece de la resistance13 LINK \l "n_2"14[2]15 моим grand finale13 LINK \l "n_3"14[3]15. Я снял стадо коров, идущих по пастбищу на закате. На фоне заходящего солнца плыли огромные буквы:
А голос за кадром вещал моим глубоким баритоном.
 У Буббы. Именно там вы встретите лучших в мире коров. Концовка была просто гениальной, но они так хохотали, что, скорее всего, не сумели оценить ее по достоинству. Только Бубба почему-то оставался хмурым и, нажав кнопку «пауза» на пульте, сокрушенно покачал головой.
 Просто глазам не верю!  высказался он.
 Уж это точно. Не тот товар, что выдают местные студии, верно?  гордо объявил я.  Такое качество можно требовать только от первоклассных нью-йоркских групп, с бюджетом до небес и обратно!
 Ну и дерьмо!  сплюнул Бубба.  Омерзительно!
 Да, нужно было снимать свинью,  пробормотал я.
 Посмотрим, что там еще у тебя.
Эрл снимал второй ролик прямо в зале ресторанчика, где я сейчас стоял. Тоска смертная! Всего лишь целая кодла, рассевшаяся за столиками. Пьют, едят, скармливают медяки музыкальному автомату, словом все, как обычно. Но Буббе почему-то понравилось.
 Вот это то, что надо,  одобрил он.  Народ по локоть в жиру и соусе для барбекю. И вывеска как на ладони. Передай Эрлу, что этот годится.
Я совсем повесил нос и молча побрел к грузовику. Старуха все еще раскачивалась в кресле. Она поманила меня, и я от нечего делать подошел.
 Почему это, парень, стоит тебе зайти к Буббе, ты тут же выскакиваешь обратно, как ошпаренный? Никогда не остаешься перекусить. Наверное, по-быстрому опрокидываешь пивка?
 Да нет, ничего такого,  засмеялся я.  Продаю время на телевидении.
 Продаешь время? Что за вздор!
Пекановая скорлупа была разбросана по всему крыльцу.
 Вы, возможно, видели меня по телевизору.
 У меня ничего такого нет. И не будет. Если чему-то суждено случиться, я и без того узнаю. У меня, видишь ли, дар!
Глаза у старухи были ужасно темные. И чем-то напоминали коровьи зенки. Мне стало как-то не по себе.
 Я что же, пожалуй, мне пора.
 Погоди,  резко приказала она, сунув руку в карман передника. Я оцепенел. Но она преспокойно вручила мне что-то твердое. Я было подумал, что это пекан, но приглядевшись, увидел маленькую керамическую свинку размером с карамельку.
 Это свинья,  заметил я.
 Вижу, ты парень наблюдательный,  улыбнулась старуха.  Далеко пойдешь.
 Но почему свинья?
Она пожала плечами.
 Когда-то слепила штук пятьдесят. И представляешь, ни одну не продала.
 Это счастливая хрюшка?  допытывался я.  Что-то вроде талисмана?
 Понятия не имею. Наверное если уж очень хочется.
 Удача мне не помешала бы. Уж сколько жду своего великого шанса, да все напрасно.
 О, вот увидишь, недолго осталось,  заверила старуха.
 Вы уверены?
 У меня дар,  повторила она.  Так сказали звезды.
Я немного приободрился и по пути на студию все пытался сообразить, как уломать Эрла использовать свинью в следующем рекламном ролике.
Эрл мой дядя. Несколько лет назад он надыбал немного деньжонок и купил телестудию. Конечно, это не Бог весть что, но думаю, все должны начинать с чего-нибудь, даже я. Питер Дженнингс он родом, как известно, из Канады тоже начинал где-то в глуши. В захолустье, вроде Ноума. Возможно, снимал репортажи о моржах и китах-убийцах. При одной мысли об этом я благодарю небо, что очутился во Флориде, пусть тут и водятся жуки размером с кулак.
Я, правда, не верил, что дядя Эрл с ходу возьмет меня, но мамаша сказала, что он ей по-крупному обязан, и видно, так оно и было, поскольку меня в два счета приняли и определили жалованье.
Разумеется, племянник или нет, но не мог же я вот так, запросто вести шестичасовые новости. Так что, в основном, приходилось подметать студию и бегать по всяким поручениям. До сих пор это все еще входит в мои обязанности, но теперь и я появляюсь в эфире. Первым моим заданием было чтение объявлений. Пропавшие собаки, распродажа выпечки и тому подобное. И самое главное голос за кадром в классном ролике, рекламирующем похоронное бюро «Бадди Шоу». Но час моего торжества настал немного позже.
Боба, мужа Бетти, перевели в Хоумстед. Первый и третий понедельник месяца Бетти освещала собрания городского совета, и мне поручили ее заменить. Надо было в основном следить, чтобы никто не споткнулся о протянутые по всему полу кабели, но в самом конце приходилось делать пятиминутные обзоры вечерних новостей. Я многому научился за это время, например, думать стоя. Дважды пришлось сочинять все, от начала до конца, потому что я просто-напросто заснул. Но, похоже, никто ничего не заметил. Я блестяще выворачивался, бормоча что-то о постановлениях, спаде и достижениях, и все сходило с рук.
Это всего лишь маленькая студия в забытом Богом городишке, что меня вполне устраивает. На этом этапе своей карьеры предпочитаю быть большой рыбой в крошечном пруду. Большую часть дня мы показываем старые фильмы и повторы комедий, о которых все благополучно успели позабыть. Видите ли, мы всего лишь придаток Тампы, и все по-настоящему забойные программы они отхватили себе. Но и у нас, в сельской глуши, есть свои поклонники, и мы балуем их местными новостями и местным колоритом. Зимой даже транслируем футбольные матчи между командами старшеклассников.
Все же и это не предел. Мне до зарезу нужен хотя бы один шанс. Настоящий шанс. Ничего, настанет и на моей улице праздник.
Телевидение у меня в крови.
Не успел я показаться на пороге, как Эрл вручил мне метлу.
 Ну?  осведомился он.
 Почти удалось, но твой понравился Буббе немного больше. Думаю, все дело в вывеске.
 Вывеска. Люди любят видеть на экране свою вывеску. Запомни, более эффектный кадр разве что сам владелец. Это дело беспроигрышное. Но только владелец или вывеска ничего больше просто не срабатывает. Правда, собаки тоже неплохо. Вставь в ролик симпатичного пса, и дело в шляпе. Народ обожает собак.
 Я подумывал о свиньях,  с надеждой вставил я.
 Ты слишком много думаешь,  бросил он в ответ.
Пришлось прибраться и вынести мусор. Да и окна не мешало помыть. На студии всегда полно работы.
Жаль, конечно, что мне дают так мало эфирного времени, но это всеобщая беда. Даже самые большие «звезды» ноют насчет эфирного времени. Но все же это несправедливо. Кроме собраний городского совета, мне ничего не поручается. Стыдно упоминать об этом, но думаю, все дело в улыбке.
Не поймите меня превратно у меня улыбка что надо. Просто я никак не могу с ней справиться. Стоит встать перед камерой, как губы сами собой растягиваются. И ничего тут не поделать. Не поверите, но я способен читать на телесуфлере сообщение о том, как самолет, битком набитый монахинями, врезался в детский приют под самое Рождество вц скалиться при этом, как мешком ушибленный.
И все это знают. Я сам подслушал разговоры.
«Улыбчивый Сэм,  вот как они меня зовут.  Улыбчивый Сэм. И близко не подпускайте его к горячим новостям,  вот что они болтают.  Уж если придется дать ему эфирное время, пусть читает что-нибудь обтекаемое. Не слишком важное».
Но я им покажу. Всем покажу!
На телестудии время летит быстро. Не успел я опомниться, как шестичасовые новости подошли к концу. И поскольку собрания городского совета сегодня не предвиделось, я стал собирать шмотки, чтобы отправиться домой. Но, по правде говоря, не слишком торопился. Я живу в трейлере за домом дядюшки. Довольно уютно, хотя немного тесновато.
Поэтому, когда появился Эрл, я спокойно наблюдал, как Сара заряжает в камеру эпизод девятый фильма «Моя мать автомобиль». Эрл казался взволнованным.
 Очень не хочется просить тебя, Сэм,  начал он,  но не мог бы ты сделать вечером внестудийную передачу?
Не мог бы я?!
Умереть не встать!
 Еще бы!
 Сегодня вечером, в семь минут десятого, ожидается лунное затмение. Целая орава астрономов-любителей едет в аэропорт, чтобы наблюдать его. Поезжай, сними репортаж и привези обратно. Сара смонтирует его и покажет в одиннадцатичасовых новостях. Ну как, справишься?
 Легко,  заверил я.  Может, стоит добежать до библиотеки и посмотреть, что у них есть о затмениях.
 Ни к чему, Сэм. Мы имеем дело не с настоящими учеными, а с обычными людьми, которым нравится глазеть на звезды. Луна заходит в тень Земли. Не такое уж важное событие, если не считать специалистов.
 Ив чем тут гвоздь?
 Гвоздь?
 В каждой программе есть «гвоздь». Ну знаешь, что-то особенное, чем можно привлечь зрителей.
 Не такая уж это важная программа, Сэм. Весь округ к этому времени уже уляжется в постель. Но кое-что все-таки имеется. Комета. Одна из тех комет, которые подходят к Земле каждый миллион лет или около того. Может, тебе удастся уговорить дочь мэра, чтобы объяснила, откуда узнали, что Земля притянула комету так давно, ведь тогда некому было все это увидеть.
 Угу. Отпадная идея! И гвоздь ничего. Я и сам всегда гадал, как это им все известно.
 Стен управится с камерой и звуком. Я уже вызвал его.
 Пойду приготовлю фургон.
Это не фургон, а игрушка. И оборудован по последнему слову науки. Сверкающий новый «додж», набитый кучей всяких прибамбасов.
 Через мой труп,  возразил Эрл.  Бери «футбол».
 Только не «футбол».
 Именно «футбол».
Если уж Эрл что решил, его с пути не свернешь. Да, неудача но не все еще потеряно. Наконец-то мне дали самостоятельное задание. Внестудийная передача!
Эрл отправился домой, а я пошел готовить «футбол», старую грузовую платформу, с огромной трансляционной кабиной в виде футбольного мяча, оснащенной прожекторами в количестве, достаточном, чтобы ослепить полгорода. Жители Флориды с почтением относятся к футболу, даже если речь идет о соревнованиях старшеклассников.
Я приволок камеру и захватил побольше пленки. Пленки у нас навалом. Мы просто снимаем новый материал на старом, так что запасы не переводятся.
Но вот со Стеном вышла неувязка. Его привезла жена и, похоже, отыскала прямо в баре. Пришлось немало потрудиться, чтобы запихать его в «футбол». Совсем обессилев, я сел за руль, а Стен захрапел раньше, чем я выехал с парковки.
Аэропорт, собственно говоря, представлял собой полоску травы и единственный ангар в окрестностях города. Там обычно простаивало с полдюжины спортивных самолетов, половина из которых постоянно нуждалась в ремонте. Кто-то на въезде заставил меня выключить прожекторы. Я встал на краю поля.
Когда глаза немного привыкли к темноте, я сумел разглядеть «звездочетов». Собралась довольно-таки приличная толпа, вооруженная телескопами. Я подошел поближе, пока Стен возился с оборудованием.
В жизни не видел такого разнообразия телескопов и шикарных биноклей. Все таинственно перешептывались, что показалось мне довольно странным.
За пределами поля было темно, даже при том, что наступило полнолуние. Местность была ровной, как стол, и на мили вокруг не виднелось ни единого деревца. Кто-то сказал, что можно увидеть куда больше, если Луна не вышла, поэтому все и собрались здесь, полюбоваться на комету во время затмения.
Комету кликали как-то не по-нашему, так сложно, что у меня язык заплетался каждый раз, когда я пробовал произнести название. Оказалось, что ее поименовали в честь трех астрономов-любителей, которые и обнаружили эту штуку. Еще один неожиданный гвоздь, вернее, полугвоздь, но все же! Я тут же бросился расспрашивать здешних чудиков, уж не открыли и они кометы или планеты, или чего-то в этом роде. Облом никому из них не выпало такого счастья. Я был разочарован. Жаль, конечно. Представляю, каким клевым было бы вступление!
Стен наконец умудрился установить оборудование по всем правилам, и я взял несколько интервью под Луной, правда, весьма сомнительного качества, поскольку освещение было совсем никудышным. Дочь мэра, пацанка лет пятнадцати, объяснила, как определялся возраст кометы. Для такой малышки она употребляла слишком много ученых слов, и я по большей части только кивал с умным видом, хотя ни фига не понимал. Насколько мне удалось сообразить, они всего-навсего предполагали черт, да я делаю то же самое каждый раз, когда ставлю на лошадей в Тампа Даунс, и сами понимаете, сколько с этого поимел!
Пришлось попросить астрономов показать мне свои навороченные телескопы, и неплохо поразвлекся, хотя снять ничего не сумел. Звезды все выглядят на одно лицо, если не считать Сатурна. Это что-то! Жаль, что у других планет нет таких колечек!
Наконец настало время затмения. На краешек Луны наползала чернота. Сначала медленно, потом чуть быстрее. Честное слово, не по себе становится, когда видишь, как стирают Луну. Я наснимал пленки на целый специальный выпуск.
Уже к началу десятого Луна почти исчезла, зато звезд высыпала тьма-тьмущая. Астрономы нацелили телескопы на то место, где, по их вычислениям, должна была появиться комета. Кто-то начал отсчет:
 Пять четыре три два один
И тут раздались восторженные вопли. Я ни черта не видел, поэтому подбежал к «футболу» и включил прожектора. Ослепительное сияние залило все поле.
 Я ослеп!  взвыл кто-то, сбив телескоп.
 Ничего не вижу!  вторил другой.
Люди спотыкались, падали, натыкались друг на друга: треножники с грохотом валились на землю. Я благоразумно стоял спиной к «футболу» и поэтому все прекрасно различал. Но такого такого мне еще не приходилось наблюдать. Гигантский диск в форме блюдца медленно опускался на самую середину поля. Вот он, мой счастливый шанс!
Я схватил микрофон и ринулся к космическому кораблю.
 Снимай, Стен! Запускай камеру!  завопил я на бегу.
 Я ни черта не вижу, чтобы снимать,  возразил он. Я добрался до корабля как раз в тот момент, когда дверца скользнула в сторону и в проеме появилась свинья. Ну если быть точным, не совсем свинья, но выглядела в точности как хрюшка в комбинезоне, зато шагала на задних ногах, а такого за свинками я до сих пор не замечал. Свинья-пришелец узрела меня и хрюкнула так громко, что даже сквозь шлем было слышно. Я, как всякий воспитанный человек, протянул руку, и моя ладонь тут же прилипла к чему-то твердому и липкому.
Едва наши руки соприкоснулись, как у меня в ушах тоненько зазвенело, совсем как радио, настроенное на неработающую станцию. Но уже через секунду все стихло, и в голове зазвучал странный квакающий голос, словно инопланетянин передавал мне свои мысли или что-то подобное.
 Мы прибыли, чтобы исцелить тебя,  объявил он. Он говорил так неразборчиво, что я так и не понял, то ли «исцелить», то ли «испепелить». Но предпочел надеяться на лучшее.
Пришелец отнял руку, оставив в моей ладони липкий ком. Наверняка подарил мне что-то. Не желая оставаться в долгу, я выудил из кармана керамическую свинку и вручил ему. Похоже, это не понравилось пришельцу, который сильно возбудился и поднял вверх мой сувенирчик, чтобы двое его товарищей могли получше его рассмотреть. Потом пришелец отшвырнул свинку, поднялся на корабль и без звука отчалил. Вся эта история заняла не больше тридцати секунд.
 Успел, Сэм?  окликнул я.
 Ты о чем? Я так ничего и не увидел.
Любители-астрономы превратились в незрячую неуправляемую толпу. Не желали ничего слушать ни о каких пришельцах и при мысли о том, что из-за паршивого «футбола» профукали счастье всей своей жизни, готовы были меня прикончить. Воображаемые инопланетяне прилетают и улетают каждый день, а вот комета не посетит Землю еще миллион лет. В нас стали швыряться комьями грязи и в конце концов прогнали с поля.
Выбравшись на шоссе, я позвонил Эрлу по сотовому.
 Приезжай на студию. У меня обалденная запись. Тебе во сне не снилось!
 Только не говори, что ради великого события к нам явились сразу Джимми Хоффа, Амелия Эрхарт и судья Крейтер 13 LINK \l "n_4"14[4]15.
 Кое-кто получше. Я заснял приземление летающего блюдца. И даже пожал руку пришельцу.
 Сэм, скажи честно, это кто-нибудь видел, кроме тебя?
 Боюсь, что нет. Смягчающие обстоятельства, видишь ли
 У тебя всегда находятся смягчающие обстоятельства.
 Но зато у меня есть запись. Встречаемся на студии. Это отпад. Мы прославимся на весь мир.
 Не стоило мне слушать твою матушку,  вздохнул Эрл.  Я приеду, но особой надежды не питаю.
 Ты не пожалеешь,  уверил я, но Эрл уже отключился.
Мы прибыли на студию одновременно. Я вбежал в аппаратную и сунул кассету в плеер.
 Ужасно темно,  заметил Эрл.
 Это интервью, которые я взял до того, как приземлилось блюдце,  пояснил я.
 Вот! Эта белая штука и есть блюдце?  вмешался Стен.
 Это моя улыбка,  обиделся я.  Лунный свет отражается от моих зубов.
 Что же, по крайней мере, ты успел потолковать с дочкой мэра.  обрадовался Эрл.  Хоть ее и не видно, зато слышно. Вот ее старик обрадуется!
Я прокрутил ленту вперед и нажал на кнопку «пуск».
 Вот. Сейчас начнется.
По экрану пробежали полосы. Замелькали «снежинки», статические разряды, и вновь появилась картинка.
 Это корова,  сообщил Стен.
 Корова, обмотанная скатертью,  простонал Эрл.  И ради этого ты вытащил меня из постели?
 Должно быть, что-то стряслось с пленкой,  посетовал я.  Это старый коммерческий ролик.
 Тут ничего нет. Абсолютно ничего. Пшик,  пробурчал Эрл.  Я иду спать.
 Погоди,  остановил я, вытягивая руку.  Взгляни на это.
 Похоже на пекановый орех,  без особого интереса прокомментировал Эрл.  Их тут у нас навалом.
 Нет, это подарок пришельца! Настоящий инопланетный артефакт! Если мы коснемся его одновременно, сможем прочесть мысли друг друга.
 Не уверен, что мне так уж хочется читать твои мысли,  фыркнул Эрл.  И я уверен, что тебе не слишком понравятся мои.
 Брось, дядюшка! Давай попробуем!
 Липкий,  задумчиво пробормотал Эрл, дотрагиваясь до «пекана».  Может, он и в самом деле действует, поскольку я ни черта не улавливаю.
 Я тоже,  выпалил я.
После этого обстановка немного осложнилась. Эрл уволил меня, но потом снова нанял, когда матушка за него взялась. Зато больше не позволил мне освещать собрания городского совета. Говорит, что и близко не подпустит меня к эфиру. Местный астрономический клуб назначил награду за мою голову.
Единственное, что вышло хорошего из всех этих заморочек теперь я понимаю свиней.
Этот передатчик мыслей, оставленный инопланетянином, срабатывает только тогда, когда имеешь дело со свиньями. К несчастью, у хрюшек не так уж много мыслей, а сказать им вовсе нечего.
Но с некоторых пор я приобрел привычку подолгу глядеть в небо. Там наверняка кроется сенсация, и не одна. И когда это произойдет, я буду наготове.
Я рожден для новостей.
Телевидение у меня в крови.


Клэр Белл
Бомбер и «Бисмарк»

Бомбер и Перышко познакомились 23 мая 1941 года на британском авианосце «Арк Ройял». На Бомбера это знакомство повлияло мало, ибо он был всего лишь котом. Зато на лейтенанта Джеффри Фосетта, по прозвищу Перышко, оно произвело неизгладимое впечатление.
Боевой корабль Его Величества «Арк Ройял» принадлежал к эскадре «Н», состоявшей из линейных кораблей и эсминцев. Эскадра вышла из Гибралтара с заданием прикрывать в Атлантике британские конвои. Это был новейший британский авианосец, снабженный контрольной вышкой, с которой производилось управление взлетом и посадкой устаревших торпедных бипланов под названием «меч-рыба». Если бы это был авианосец старой конструкции, «плоский утюг» с палубой, занятой исключительно взлетно-посадочной полосой, то никто ни за что не заметил бы барахтающегося в воде зверька.
Джеффри Фосетт сидел на вышке и пил чай с другом-авиадиспетчером. Выдалась редкая свободная минутка, пока техники из палубной команды поднимали из трюма на лифте его «меч-рыбу». У лейтенанта были прямые волосы песочного цвета и аристократичные черты лица, если не считать чуть вздернутого носа. Репутация у него была геройская: он прославился тем, что всегда всаживал торпеды прямиком в кормовую часть вражеского корабля как он сам говорил, «в хвостовое оперение». Нехитрый логический зигзаг и оперение превратилось в Перышко.
Диспетчер Джек Шепард так грохнул чашкой о блюдце, что оно чуть не треснуло. Указывая на волны у правого борта, он сказал:
 Что за чертовщина?
Схватив бинокль, он вгляделся в «чертовщину», почесал в черной курчавой голове, еще раз приставил к глазам окуляры.
 Невероятно! Полюбуйся сам.  И он протянул бинокль летчику. Перышко настроил бинокль и стал переводить его с одного пенного гребня на другой. Здесь, в нескольких сотнях миль от испанских берегов, постоянно штормило. Через пару минут он нахмурился. Что за темное пятно среди пены? И почему оно так странно движется? Голова, уши, даже, черт возьми, кончик хвоста и все это посреди серо-зеленой Атлантики!
 Кошка, будь я неладен!  Летчик отдал диспетчеру бинокль.  Не иначе, свалилась с пассажирского корабля. У тебя не найдется шлема? На таком ветру без шлема никак.
 Ты что задумал, Перышко?  Шепард покосился на биплан, показавшийся в люке посреди палубы.  Твое корыто вот-вот будет готово к взлету.
 К черту!  огрызнулся Перышко. Он уже спускался вниз по стальной винтовой лестнице.  Никуда не денется. Сперва надо выудить эту кошку из воды. Нельзя, чтобы она утонула!
Он поднял воротник теплой куртки и, с трудом сопротивляясь ветру, двинулся по палубе к борту. При такой болтанке мудрено было удержаться на ногах. Не обращая внимания на яростно машущих ему техников. Перышко добрался до носа, освободил из держателя спасательный круг и бросил его туда, где в последний раз заметил тонущую кошку.
За спиной у Перышка раздались шаги. Он узнал походку хромого Паттерсона, своего стрелка.
 Ты что, перепил?  спросил стрелок скрипучим от виски и курева голосом.  Что-то я не вижу человека за бортом.
 Там не человек, а кошка.  Перышко нахмурился и загородил ладонью глаза от солнца.  Видишь?
 Совсем свихнулся! Если опоздаешь с разведывательным вылетом, старик оставит от тебя мокрое место.
Джеффри Фосетт вглядывался в пену, чувствуя себя набитым дураком. Невыполнение приказа из-за какой-то кошки, тем более в военное время, когда под угрозой человеческие жизни? Да и видел ли он эту кошку?
Белый спасательный круг взлетал на высокие волны и проваливался в глубокие расселины. К кругу приближалось темное пятнышко. Происходило это невообразимо медленно, но Перышко испытал приступ не подобающего военному человеку веселья. Животное выжило в холодной воде Северной Атлантики, что само по себе чудо Вот оно подплыло к кругу, вот забирается на него
Летчик стал медленно тянуть за веревку, подводя круг к борту. Кошку могло в любой момент смахнуть с круга волной. Наконец круг пополз вверх по борту. На нем, глубоко вонзив когти в белую пробку, висело спасенное существо.
Перышко дотянулся до круга и втащил его на палубу. На лейтенанта глянули золотые, как старинные монеты, глаза. Он попробовал отодрать кошачьи лапы от круга, но промокшее животное сопротивлялось, глухо рыча.
 Вот и вся благодарность,  прокомментировал ворчун Паттерсон.  Береги лицо как бы не оцарапала!
 Попробуй оцарапай меня живо очутишься за бортом,  пригрозил Перышко кошке и достал нож. Перерезав веревку, он понес круг по палубе, как поднос с редкостным блюдом.
 Что ты собираешься с ней делать?  спросил Паттерсон, ковыляя за ним следом.
 Отдам старине Шепарду, а то он заскучал у себя на башне. Когда мы улетаем, он там дуреет от безделья. Пусть отдерет нашу подружку от спасательного круга и восстановит ей силенки чаем с печеньем.
Палубные рупоры издали хрип, перекрывший крики техников и рев прогревающихся моторов.
 Экипажи, внимание! Все взлеты отменяются. Повторяю, отмена плановых воздушных операций по приказу военного министерства. Общий отбой до следующих распоряжений!
Рупоры дружно кашлянули и смолкли. Палубный персонал и летчики непонимающе переглянулись.
 Отмена операций?  Паттерсон, как и все остальные, не поверил своим ушам.  Что случилось? Может, кончилась эта чертова война?
 Держи карман шире,  пробурчал Мэттьюс, выпачканный с ног до головы механик с морковными волосами и веснушками по всему лицу.  Нацистское вторжение, вот что это такое! Немецкие подводные лодки в Темзе, свастика над зданием парламента!.. Если бы это произошло, я бы не удивился.
 Сомнительно,  покачал головой Перышко.  Скорее, дело в немецком корабле, о котором мы слышали по радио.
 Ты о гадине, названной в честь этого пруссака, Отто фон Как его там?
 «Бисмарк»,  прокуренно прохрипел Паттерсон.  Нет, он нам не опасен. Вы что, забыли, что у нас есть «Худ»?
К Перышку подошли несколько человек, чтобы посмотреть на спасенное существо.
 Да здравствует линкор «Худ»! Гип-гип, ура!  дружно проскандировали все, потрясая кулаками.
Перышко, не выпускавший из рук круг с кошкой, не смог поднять кулак, но глотку драл рьяно, вместе со всеми. Вот уже два десятка лет линкор «Худ» оставался символом мощи британского военного флота. Водоизмещение в 42 тысячи тонн и пятнадцатидюймовые орудия превращали его в самый грозный военный корабль в мире.
Но радость на палубе длилась недолго. Громкоговорители снова ожили, чтобы разнести по кораблю трагическую весть.
 К вам обращается капитан корабля. Военное ведомство и премьер-министр страны потребовали, чтобы до сведения личного состава Британских вооруженных сил была доведена следующая информация. Сегодня в шесть часов утра в ходе сражения у берегов Исландии с неприятельским линкором «Бисмарк» и тяжелым крейсером «Принц Вильгельм» потоплен линкор военно-морского флота Его Величества «Худ». Корабль британского флота «Репалс» подобрал трех членов экипажа. Их имена
Перышко еле удержался на ногах. «Худ», плавучая гора, потоплен и пошел ко дну, как дырявая калоша? Всего трое выживших из огромного экипажа почти полутора тысяч человек? У летчика застрял ком в горле. Только трое! Гордость Британской Империи ушла на океанское дно, а он возится с какой-то никчемной кошкой
«Никчемная кошка» противно мяукнула. Перышко уже открыл рот, чтобы разразиться бранью, но тут заметил на шее у спасенной коричневый кожаный ошейник с пряжкой и бронзовой пластинкой. Лейтенант повернул ошейник-и увидел выгравированную надпись: «Линкор Его Величества «Худ».
Летчик сначала покраснел, как рак, потом побледнел, как полотно. Его взгляд прирос к ошейнику мокрой счастливицы. Галлюцинация? Нет, надпись настоящая.
 Не может быть  прошептал он.
Хотя почему, собственно? Кошек держали на многих британских судах когда официально, а когда и без разрешения командования. В продовольственных трюмах даже самых современных кораблей вовсю пировали бесчисленные крысы. Неудивительно, что экипаж норовил пронести на борт кошку, а то и нескольких.
И все же Перышко не мог опомниться. Согласно сообщению, «Худ» затонул в море между Исландией и Гренландией. А «Арк Ройял» находился в данный момент всего в нескольких сотнях миль от испанского побережья. Каким образом кошка умудрилась очутиться в трех с лишним тысячах миль от места потопления линкора? Чтобы не сойти с ума, летчик лихорадочно искал объяснение. Возможно, прежде чем оказаться в воде, кошка путешествовала на каком-то другом корабле. Ее куда-то перевозили то ли с «Худа», то ли, наоборот, на обреченный линкор Если верно первое предположение, то она заболела или состарилась и подлежала замене, но экипаж не стал снимать с нее ошейник с табличкой награду за долгую беззаветную службу Перышко понимал, что это объяснение хромает на обе ноги, но больше ни до чего не мог додуматься.
В следующую минуту оказалось, что ошейником странности не исчерпываются. На левой задней лапе среди светло-серой шерсти обнаружилось черное пятно. Когда Перышко дотронулся до него, кошка болезненно дернула лапой. Ожог! Перышко принюхался. Запах гари!
Летчик представил себе четвероногое, соскальзывающее с палубы подбитого и накренившегося корабля, пушки которого в предсмертной ярости изрыгают пламя. Грохот, дым, горелая шерсть. И нетронутый ошейник
 Наверное, кок уронил на тебя горячую сковородку в камбузе,  сказал Перышко кошке и тут же понял, что все его предположения не стоят ломаного гроша.
Он стал спускаться в люк, держа перед собой круг с кошкой, как поднос с чайником. Его не покидала мысль, что он вытащил из воды четвертого выжившего члена экипажа линкора «Худ».

Джеффри Фосетт решил воспользоваться объявленной передышкой, чтобы поухаживать за найденышем. Мокрое создание по-прежнему дрожало, но отпускать спасательный круг не намеревалось.
Летчик еще на дошел до каюты, когда палуба авианосца завибрировала, раздался низкий гул. Корабль снялся с якоря. Перышко предположил, что они отправляются в Северную Атлантику, где была потоплена гордость британского флота.
Когда Перышко, прижимая к груди круг и кошку, протискивался в каюту, его окликнул Джек Шепард. Коротко подстриженные усики диспетчера топорщились это заменяло ему улыбку.
 И впрямь кот! А я думал, ты морочишь мне голову!
 Принеси-ка немножко рому, Джек. Нам с утопленником не мешает согреться. По-моему, ты прав: он тоже мужчина.
Перышко расстелил на койке плащ, положил на плащ круг и стал растирать кота полотенцем, пока у него не встала дыбом шерсть. Впустив Шепарда с бутылкой, Перышко погладил кота по голове и принудил разинуть пасть. Шепард на
·
·
·лил ром в крышечку. Перышко залил в пациента первую дозу, потом вторую.
 Гляди-ка, как ловко ты с ним управляешься!  удивился Шепард.
 Моя мать всегда держала кошек и сама их лечила. Я тоже к ним неравнодушен. Ну вот,  обратился он к четвероногому.  Сядь нормально, дай тебя рассмотреть.
Наконец-то животное перестало цепляться за спасательный круг. Перышко осторожно его убрал. Кот встряхнулся, зевнул, навострил уши. Зверек был небольшой, с густой короткой шерстью и круглой головой типичный образчик английской короткошерстной породы. Перышко вытер его в последний раз, и шерсть, еще влажная, сделалась мягкой и пушистой. Кот открыл золотистые глаза и посмотрел своему спасителю в лицо.
Теперь, когда кот был чист и почти сух, стал понятен его окрас. Спинка, бока, грудь и передние лапы оказались темно-коричневыми, задние лапы и хвост серыми. Внизу лапы были черными, но на передних красовались белые браслеты.
 Какой изящный джентльмен,  восхитился Перышко, опускаясь перед котом на корточки.  Полюбуйся, Джек! Прямо как пилот бомбардировщика в кожаной куртке!
Кот выгнул спину и потерся о руку Перышка, потом ткнулся носом в его ладонь. Голова и шея у него отдавали в рыжину, уши выглядели чуть темнее. Уши вообще были странные: торчали, как полагается, но кончики были завернуты внутрь и смотрели друг на друга, отчего напоминали рожки.
 Бедняга! Как его, должно быть, потрепало!  посочувствовал Шепард.
 Ничего, кошки живучие,  ответил Перышко.  Смешные уши! У него лихой вид, как в заломленной набок фуражке.
Он погладил кота и зацепил пальцем ошейник. Снова читать печальную надпись на табличке не хотелось. Лучше, если команда вообще о ней не узнает. Он попробовал расстегнуть пряжку, но кот поднял лапу, чтобы ему помешать. Когти остались спрятанными, хватило нажима черных подушечек и взгляда прямо в глаза.
Хорошо, что этого эпизода не заметил Джек Шепард: его занимало другое не ошиблись ли они с полом животного.
 Порядок, полноценный производитель,  объявил он, гордый сводим первым успешным опытом в области ветеринарии.  Все на месте.
Перышко, держа кота за ошейник, принял решение.
 Взгляни-ка, Джек!
Диспетчеру была продемонстрирована табличка с надписью и обожженное место на лапе. Он тоже сначала побагровел, потом побледнел.
 «Худ» Знаешь, я многое повидал, но такого  Шепард опустился на койку рядом с другом. Кот перебрался на колени к летчику и устремил на него выжидательный взгляд.
 Представляешь, он не хочет, чтобы я снимал с него ошейник! Отпихивает мою руку, негодник.
 Если бы не сообщение о гибели линкора, я бы решил, что надпись чей-то розыгрыш,  проговорил Шепард.
 Здесь к нему еще никто не прикасался, кроме меня, головой ручаюсь. Мне приходит в голову одно-единственное объяснение: кот принадлежал жене или ребенку кого-то из команды линкора и в шторм свалился с борта транспорта в море.  Он покосился на кота.  Но и это маловероятно.
 Конечно,  согласился Шепард.  На транспортах, как правило, нет ни жен, ни детей.  Он предпочел сменить тему.  Может, сгоняешь в камбуз и попросишь у кока консервированной скумбрии? Я пригляжу за Бомбером.
 Что? Ты уже придумал ему кличку?
 Все равно мы не знаем, как его звали на «Худе». На табличке клички нет, а расцветкой он, действительно, как пилот бомбардировочной авиации в боевом облачении.
Перышко заторопился по коридору, довольно улыбаясь. Бомбер! Неплохое имя В самый раз для кота с авианосца.
Вернувшись в каюту с рыбой на блюдце, он услышал, как Шепард читает коту нотацию:
 Это собственность королевского флота, неблагодарное ты животное!
Бомбер увидел рыбу и метнулся к блюдцу, едва Перышко поставил его на пол.
Пока Бомбер расправлялся со скумбрией, Перышко совершил еще один набег на камбуз, где разжился старым пекарским противнем и пачкой газет. В каюте Перышко порвал газеты на мелкие клочки, устроил коту отхожее место и ткнул его туда носом.
 Вот твое место! Будешь безобразничать снова поплывешь по волнам.
Потом он сбросил с койки плащ и растянулся поверх одеяла. Шепард забыл захватить свою бутылку; Перышко отвернул крышку, глотнул рому и снова лег, чтобы спокойно поразмыслить.
Бомбер пошелестел бумажками в противне, а потом запрыгнул на койку и устроился у летчика на груди, поджимая от удовольствия лапы и издавая слабый рыбный запах.
Перышко подложил одну руку под голову, а другой стал поглаживать кота.
 Откуда ты взялся? Ты и вправду плавал на «Худе»? Раз так, тебе небось охота расквитаться с «Бисмарком»?
Бомбер прижал уши, дернул хвостом, прищурился. Летчику почудилось, что кошачьи глаза гневно сверкнули. Он со вздохом отвернулся. Что за нелепые фантазии!

Капитан приказал всей команде построиться на взлетной палубе и зачитал приказ, которого все ожидали. Эскадра «Н» получила задание найти и уничтожить противника, потопившего линкор «Худ». Два немецких корабля давно подстерегали трансатлантические конвои, снабжавшие Англию всем необходимым для продолжения войны.
 Непонятно, какая от нас польза,  сказал шепотом Шепард, стоявший позади Перышка.  Наши «меч-рыбы» с единственной торпедой на борту настоящий металлолом.
 Все равно нас рано списывать,  возразил стрелок Паттерсон.  Помнишь, сколько кораблей мы потопили в бухте Таранто? Половину итальянского флота!
Перышко ничего не сказал. Он очень любил свою машину, но понимал, что Шепард прав. Этот торпедный биплан, при всей его надежности, маневренности и простоте управления, ничего не мог поделать с броней вражеских кораблей и самолетов и служил для них легкой мишенью. В предстоящей битве они могли разве что сыграть роль последнего, отчаянного средства. Их вступление в бой наверняка закончится катастрофой.
Но мнения летчиков и команды корабля никто не спрашивал. Им предстояло часами пить кофе, изучать карты и слушать по радио сводки, пока «Арк Ройял» и остальная эскадра будут плыть на север, чтобы подключиться к погоне.
Перышко возвратился в свою каюту. Маленький кот обнюхивал углы. При виде хозяина он уткнулся головой в стену и выразительно замахал хвостом.
 Ты чего делаешь?  спросил Перышко.
Стоило Перышку попытаться оттащить кота от переборки, как тот развернулся и нацелил свою голову на него. По кошачьей шерсти пробежала волна, словно ее гладила невидимая рука. Перышко отпрыгнул, а кот снова развернулся, наклонив голову, будто собрался боднуть стену.
Шерсть Бомбера задвигалась, уши завибрировали. Воздух вокруг кота пропитался статическим электричеством. Раздался отчаянный кошачий вопль, и кончики ушей выстрелили в появившееся на переборке влажное пятно раскаленными белыми искрами. Перышко отпрыгнул и едва устоял на ногах.
 Слыхал я о катодах, но при чем тут этот мерзавец?
В следующую секунду он еще сильнее вытаращил глаза: представление продолжалось. Пятно на выбеленной стене засветилось и задымилось. Летчик уже был готов поверить, что сейчас произойдет вспышка, а то и прогремит взрыв. Но вместо этого по стенке побежали волны, совсем как перед этим по шерсти Бомбера. В центре расцвели радужные круги. Потом стенка задрожала и стала постепенно приобретать прозрачность.
Перышко опасливо покосился на бутылку рома, оставленную Шепардом: сколько он выпил, прежде чем забыться и увидеть этот кошмар? Но бутылка оказалась едва початой. Кошмар был вызван вовсе не опьянением.
В переборке тем временем образовалась средних размеров дыра. Бомбер оглянулся на Перышко и загнул кончик хвоста крючком.
Летчик опустился на колени и заглянул в дыру. Он думал, что увидит соседнюю каюту, но дыра вела куда-то не туда Он поспешно встал и запер дверь своей каюты на задвижку, после чего занял прежнюю позицию. Дыра успела расшириться.
Перышко опасливо дотронулся до края отверстия и ощутил странное покалывание в кончиках пальцев. То, что предстало его взору по ту сторону переборки, очень походило на внутренность другого корабля. Совершенно не те материалы и краски, к которым он привык на авианосце и вообще на британском флоте. За дырой доминировали темно-серые и синие тона, сильно пахло свежим металлом. Даже шум двигателей, доносившийся оттуда, был каким-то незнакомым.
Потом в коридоре чужого корабля зазвучали шаги, и Перышко отпрянул от дыры. Шаги становились все громче. Перышко взмок от волнения. Отверстие в переборке нельзя было не заметить. Он ждал, что шаги стихнут, после чего раздастся возглас удивления и досады.
Шаги действительно стихли, однако возгласа не последовало. Не в силах больше терпеть. Перышко опять упал на колени и заглянул в дыру. Там обнаружился двубортный синий бушлат с двумя рядами пуговиц. Одна полоска на обшлаге, золотая звездочка на рукаве знаки отличия лейтенанта немецкого флота! Человек в бушлате остановился перед дырой, но ничего не сказал и не предпринял. Видимо, окаменел от удивления. Перышко ждал чего-то ужасного.
Но ужасное задерживалось. Летчик немного подался вперед и поднял глаза. Действительно, офицер немецкого флота, с орлом рейха на фуражке Судя по безмятежному виду, он не замечал ничего необычного, просто курил, опершись о стенку коридора. Сделав последнюю затяжку, бросил окурок и зашагал дальше.
Перышко вытер мокрые ладони о штанины, не понимая, как офицер умудрился ничего не заметить. Его внимание должна была привлечь если не сама дыра, то уж, по крайней мере, шум двигателей «Арк Ройял». Если только
Если только дыра не «работает» лишь в одном направлении, как одностороннее зеркало. В этом случае офицер и не мог увидеть ничего, кроме сплошной стальной переборки.
Бомбер нетерпеливо тронул англичанина лапой, словно побуждая его пролезть в дыру. Перышко вынул из кармана авторучку и просунул для начала ее. Он бы не удивился, если бы стенка снова материализовалась и перекусила ручку пополам, однако этого не произошло. С той стороны, в коридоре, тлел брошенный офицером окурок. Перышко схватил его и поспешно втянул руку обратно.
Выпрямившись, он стал разглядывать мятый трофей, дымящийся между пальцами. На бумажке еще можно было разглядеть обозначение «Три замка», популярный на немецком флоте сорт. Значит, вражеский корабль находится на расстоянии вытянутой руки! Возможно, это сам «Бисмарк»!
В голове летчика уже теснились безумные планы. Люди с «Арк Ройял» могли бы проникнуть на «Бисмарк» и устроить там диверсию. Например, заложить взрывчатку в машинном отделении, захватить капитана и всех старших офицеров, вообще весь вражеский корабль от трюма до кончиков мачт! Какой был бы триумф для королевского флота!
Но пока Перышко предавался мечтаниям, дыра успела затянуться. Он потрогал трясущейся рукой стенку. Несокрушимый металл!
Бомбер взирал на него со смесью отчаяния и отвращения.
Перышко присел на койку. Его так и подмывало выдуть полбутылки рома и отмахнуться от случившегося, словно от галлюцинации. Но окурок немецкой сигареты между пальцами свидетельствовал, что галлюцинация тут ни при чем.
Он почесал в затылке. Судя по всему, явление носило кратковременный характер.
Он вздохнул. Даже если принудить кота еще разок исполнить этот фокус, ни один человек в здравом уме ему не поверит и не сунется в отверстие до того, как оно затянется. Каким образом диверсанты вернутся обратно? Опять заставить кота вопить и пускать искры?
Летчик повалился на койку, закрыв ладонью глаза. Никто в здравом уме? Да в здравом ли уме он сам, не повредился ли рассудком? На грудь надавило что-то тяжелое и теплое, и он увидел кота.
 Не знаю, откуда ты такой взялся, но из тебя может получиться неплохое секретное оружие,  пробормотал Перышко. Бомбер ничего не ответил.

Авианосец «Арк Ройял» шел в северо-западном направлении в составе эскадры «Н» с заданием перехватить суда «Бисмарк» и «Принц Вильгельм». Команда с радостью услышала по радио о пробоине в носовой части «Бисмарка»: оснащенный радаром тяжелый крейсер «Шеффилд», преследовавший немецкий линкор, сообщал о заметной утечке горючего. Однако ликование длилось недолго «Бисмарк» не сбавлял скорости и не собирался тонуть.
А потом стало известно, что «Бисмарк» улизнул от погони, скрывшись в тумане Северной Атлантики. Британскому флоту оставалось только ждать и надеяться на воздушную разведку.
Эскадра продолжала движение в северном направлении, чтобы перехватить «Бисмарк», если он попробует зайти для ремонта и дозаправки в один из испанских или французских портов. Но вражеский линкор словно растворился среди волн.
У Перышка было теперь даже больше свободного времени, чем ему хотелось. Он коротал его, прикладываясь к бутылке с ромом и гоняясь по каюте за Бомбером в попытках заставить его повторить фокус с дырой в переборке. Однако кот, проникнувшись, видимо, презрением к столь недогадливой публике, превратился в четвероногое без отличительных черт. О дырах в пространстве больше не приходилось мечтать.
Перышко, пренебрегая гневом кока, раздобыл еще консервированной скумбрии в наивной надежде, что именно свойства этого кушанья наделяют кота сверхъестественными способностями. Бомбер уписывал угощение за милую душу, но без малейшего эффекта.
В конце концов Перышко решил, что это был сон. Вот только как быть с немецким окурком? Но крошечная улика весила крайне мало; приходилось мириться с тем, что захват «Бисмарка» произойдет без кошачьего содействия.
26 мая вокруг «Арк Ройял» все так же вздымались серые валы. Настроение команды было таким же пасмурным, как океан и погода. «Летающая лодка» «Каталина» засекла «Бисмарк» вблизи ирландского побережья и попыталась обстрелять, но тщетно.
Линкоры «Принц Уэльский» и «Король Георг V» вместе с крейсером «Суффолк» завязали было бой с немецким кораблем, но были обращены в бегство его меткой стрельбой. «Меч-рыбы», взлетевшие с такого же, как «Арк Ройял», авианосца «Викториоз», выпустили по «Бисмарку» девять торпед, из которых в цель попала только одна, да и та не причинила линкору никакого вреда. «Бисмарк» сохранял скорость 20 узлов, что лишало королевский флот надежды его догнать. Не испробованными оставались только летательные аппараты с «Арк Ройял».
С авианосца уже вылетели две «меч-рыбы» с дополнительными топливными баками, перед которыми ставилась задача не упускать «Бисмарк» из виду. На протяжении дня бипланы, вырабатывавшие горючее, заменялись другими. Потом поступил приказ: пятнадцати «меч-рыбам», не задействованным в преследовании «Бисмарка», готовиться к торпедной атаке.
Перышко пообедал вместе с Крокеттом, своим летчиком-наблюдателем, и отправился получать задание. По пути он заглянул в свою каюту за планшетом. Бомбер увязался следом.
 Значит, так,  сказал Перышко, заталкивая кота обратно в каюту,  ты уже использовал свою возможность пробуравить в чертовом фрице дырочку. Теперь моя очередь.  И он запер каюту снаружи, хотя опасался, что Бомбер применит свой талант и пройдет сквозь дверь.
Поднявшись на палубу, Перышко сразу забыл о своем жильце. В 14.30 его «меч-рыба» была готова к вылету. Под брюхом биплана уже висела торпеда. Перышко, Крокетт и Паттерсон взмыли с кренящейся под ударами волн палубы и устремились за «Бисмарком», сгорая от желания продырявить врага.
По прошествии двух часов безутешный экипаж снова кружил над «Арк Ройял», дожидаясь удобного момента для посадки. Вылет завершился полным фиаско. Вынырнув из низких облаков, эскадрилья спикировала на одинокий корабль. Но вышла ошибка: они упустили «Бисмарк» и чуть не изрешетили торпедами британский крейсер «Шеффилд».
 Вот невезуха!  пробормотал Перышко, спрыгивая из кабины биплана на палубу. За ним последовал Паттерсон: надо было торопиться, чтобы машина быстрее ушла под палубу, уступив место следующей.  Вся надежда на нас, а мы? Еще немного и немцы получили бы славный подарочек!
 Не знаю, как остальные, а я «Шеффилд» сразу узнал,  сказал Паттерсон.  Сколько раз мы на него пикировали во время тренировок! Я же тебе сказал: «Это свой, пожалей торпеду!»
 Боюсь, у нас уже не будет возможности доказать свое рвение,  мрачно отозвался Перышко.
 Никуда они не денутся! Кого еще послать, кроме нас? С этими оптимистическими словами Паттерсон открыл дверцу контрольной вышки и придержал ее для Перышка.
 Ничего, заморишь червячка сразу повеселеешь. У меня предчувствие, что капитан предоставит нам еще один шанс.
 Если только «Шеффилд» не потонул,  пробурчал Перышко в ответ.
В столовой он, как и все остальные, набрал столько еды, сколько уместилось на подносе, и съел все до последней крошки, не испытав никакого удовольствия. Потом пришло известие, немного улучшившее ему настроение: «Шеффилд» совершил ловкий маневр и уклонился от всех торпед.
Новый приказ не заставил себя ждать: на 18.30 был назначен новый вылет. Перышко повеселел.
После еды он отправился получать полетное задание, потом в нижний ангар, проверить самолет, но по пути вспомнил о Бомбере, запертом в каюте без капли воды. Ругая себя за бездушие, он бегом спустился к себе и обнаружил Бомбера за излюбленным занятием изучением углов каюты. Перышко потрепал его по шерсти и принес воды в пустой банке из-под скумбрии, а заодно поведал, какая незадача вышла с налетом на вражеский линкор.
 Вот если бы ты еще разок выкинул свой фокус и переправил меня на «Бисмарк»! Это гораздо более верный способ его подорвать, чем порхать вокруг на дохлой курице.
Бомбер прижал уши и прищурил глаза. Перышко решил, что его просьба услышана. Он уже изготовился к прыжку сквозь отверстие в стене. Но кот, вместо того, чтобы заняться делом, выскочил в дверь и побежал по коридору.
 Куда тебя понесло?  крикнул ему вдогонку Перышко, но только и успел увидеть, что скрывающийся за углом хвост.  У меня нет времени гоняться за кошками. Немедленно назад!
Но Бомбера и след простыл. Оставалось надеяться, что он решил расквитаться с «Бисмарком» самостоятельно. Кот мстит коварному врагу и разит пруссаков!
Джеффри Фосетт, по прозвищу Перышко, пожал плечами. Что ж, у Бомбера свои дела, а у него боевое задание. Он надвинул на лоб фуражку и заторопился в штаб, где уже собрались экипажи.
План наступления остался прежним, с той лишь разницей, что на сей раз они постараются атаковать немецкий корабль, а не свой. Тройки «меч-рыб» будут пикировать на корму линкора, потом заходить спереди и сбрасывать с высоты девяноста футов, в горизонтальном полете, свои торпеды, пытаясь не угодить под заградительный огонь бортовой артиллерии.
Залог успеха заключался в том, чтобы подлететь как можно ближе перед пуском торпед. Оптимальное расстояние равнялось 900 ярдам, но Перышко сомневался, что «Бисмарк» подпустит вражеский самолет на такое расстояние. У него вспотели ладони. Одно дело «Шеффилд», не стрелявший по своим, и совсем другое «Бисмарк»
Оставалось надеяться на удачу.

Главным врагом летчиков была погода: она превратила их в посмешище в первый раз и грозила сорвать вторую попытку. Дождь лил, как из ведра. Перышко натянул фуражку на самые уши, поднял воротник, сгорбился и выбежал под дождь. Низкие тучи превратили вечерние сумерки в непроглядную ночь, палубу уже озаряли прожекторы.
Потный палубный техник подкатил к его самолету тележку с пузатой торпедой. Видя, что бедняге трудно ее подцепить. Перышко поспешил на помощь. Еще немного и люди вместе с тележкой, торпедой, самим самолетом были бы смыты за борт очередной волной. Но еще раньше их настигло четвероногое существо. Техник махнул рукой, отгоняя животное. Перышко удивился появлению Бомбера, но на ловлю кота у него не оставалось времени: надо было подсобить технику. Вдвоем они приподняли торпеду и зафиксировали ее между колесами «меч-рыбы».
 Спасибо, сэр!  сказал техник, отдуваясь.  Если бы не вы, рыбки получили бы на ужин еще немного взрывчатки. А тут еще откуда ни возьмись какая-то кошка. Я даже перетрухнул!
Как Перышко ни вертел головой, как ни ослепительны были лучи прожекторов увидеть Бомбера ему не удалось. Стрелку Паттерсону и наблюдателю Крокетту он постеснялся говорить о коте. Перекинувшись с ними парой замечаний о предстоящем полете, он дождался, пока они заберутся в свои кабины, и напоследок оглянулся.
Проворное животное выскочило из тени, отбрасываемой хвостом биплана, чуть ли не вплавь преодолело залитый морской водой отрезок палубы, взобралось по штанам Перышка и юркнуло ему под куртку. Перышко выругался радостно и одновременно встревоженно. Хорошо, что кота не смыло за борт, но что с ним делать теперь? Времени на возню со зверем не оставалось. Все «меч-рыбы» были готовы к вылету, головная уже приблизилась к краю палубы. Глядя на нестойкий биплан. Перышко волновался, удастся ли ему взлететь в такой шторм.
В решающий момент нос корабля задрался и буквально подбросил головной биплан в воздух. Несколько секунд оставалось неясно, упадет машина или наберет высоту; потом, увеличив скорость, «меч-рыба» скрылась в тумане. Перышко молился, чтобы повезло и ему.
Бомбер вонзил когти в гимнастерку лейтенанта, так что отдирать животное было бы слишком длительным и хлопотным занятием.
 Что ж, летим вместе,  сказал Перышко мохнатому комку под курткой.  Надеюсь, ты знаешь, во что ввязываешься.
 Ты что, разговариваешь сам с собой?  крикнул Паттерсон.  Молитва перед вылетом?
 Полезное дело,  откликнулся Перышко и взгромоздился на свое место.
«Не подведи, старушка,  мысленно обратился он к биплану, запуская мотор. Техники вынули из-под колес клинья.  Постарайся не нырнуть!»

Как только начался разбег, «Арк Ройял» провалился в глубокую расселину между волнами, и палуба превратилась в крутой склон. Перышко видел впереди не манящие небеса, а зловещее кипение пены. Потребовалось все самообладание, чтобы не дернуть на себя ручку управления еще до того, как самолет наберет скорость. В последний момент, когда он уже не сомневался, что его ждет морская купель, нос корабля задрался и сообщил «меч-рыбе» восходящую траекторию.
Перышко, обливаясь потом, прибавил скорость. По прошествии нескольких секунд он понял, что падение ему уже не грозит. Он потянул ручку на себя и начал набирать высоту. Конечно, самолет старый и медлительный, зато никакая другая модель не смогла бы стартовать с палубы в такую гиблую погоду.
Пока он кружил, забираясь все выше, с авианосца благополучно взлетели остальные «меч-рыбы». Всего отряд насчитывал пятнадцать бортов.
Теперь у Перышка появилась свободная минутка, чтобы заняться барахтающимся под курткой Бомбером. Он вытащил его за шиворот, пристроил на краю сиденья и зажал коленями.
 Сиди смирно! Не хватало, чтобы ты запутался в проводах Если тебя затошнит, пеняй на себя. Не знаю, зачем тебе понадобилось лететь, но пути назад уже нет.
Бомбер понял, что от него требуется, и сжался в комок. Казалось, его не пугает ни тряска, ни шум двигателя, ни свист ветра. Признаков тошноты тоже не наблюдалось.
Заметив самолет из второго звена. Перышко синхронно с ним взмыл под самые облака. Внизу показался «Шеффилд». Миновав его, отряд поднялся на высоту девяти тысяч футов. Крокетт доложил, что видит на радаре линкор «Бисмарк».
Через некоторое время ведущий борт сообщил, что засек цель в разрыве между облаками. Большей части отряда было приказано атаковать линкор с левого борта. Второму звену был доверен правый борт.
 Теперь не уйдет!  раздался в эфире голос командира эскадрильи, и все пятнадцать «меч-рыб» начали атаку.
Почти ничего не видя из-за дождя, заливающего ветровое стекло и очки, Перышко вошел в пике. Темно-серый силуэт вражеского корабля то появлялся среди клочьев облаков, то опять исчезал. Линкор двигался быстро, преодолевая восьмибалльный ветер и поднимая фонтаны брызг.
 Каким курсом он идет?  крикнул пилот наблюдателю в передней кабине. Дождь, ветер и рев двигателей заглушили ответ Крикетта, но его недоуменный вид свидетельствовал, что о курсе «Бисмарка» можно только догадываться. Радар, установленный на «меч-рыбе», показывал приблизительное местоположение цели, но только не ее маневрирование. Чтобы узнать курс, следовало взглянуть на компас «Бисмарка».
И тут напомнил о себе пассажир, от которого приходилось ждать одних неприятностей. Сначала он просто возился у Перышка под ногами, потом, словно уловив его мысли, распластался на полу и зловеще задергал кончиком хвоста.
 Только не здесь! Не в воздухе!  крикнул Перышко, но было поздно: Бомбер уже приступил к делу.
Пилот, вцепившийся обеими руками в ручку и не снимающий ног с педалей, мог только бессильно браниться. Кот шарахнулся ему под правую ногу, навострил уши, ощетинился. Потом кончики его ушей выпустили крохотный разряд в самую середину пятна на полу кабины.
Удерживая штурвал одной рукой, Перышко сгреб кота за шкирку. Он бы вышвырнул его за борт, но что толку? Время уже было упущено. На полу кабины расцвели радужные круги, как раньше на переборке каюты.
Кот завопил. Пилот в ужасе вжался в сиденье, наблюдая, как у него под ногами разверзается и растет сквозная круглая дыра. Вдруг он сейчас вывалится из кабины вместе с сиденьем? Надо было обходиться с котом повежливее Если исчезнет пилот, то стрелок и наблюдатель останутся в неуправляемом самолете. Предположим, Бомбер задумал устроить гадость пилоту, но они-то тут при чем?
Пока он лихорадочно размышлял, «меч-рыба» продолжала пронзать облака. Внезапно лейтенант заметил, что дыра, проделанная Бомбером, перестала расти, а туман в отверстии рассеивается. Он уже различал верх офицерской фуражки, погоны на плечах и руки в перчатках, лежащие на корабельном штурвале. Огромный, забранный стеклом, компас перед штурвалом показывал курс 106 градусов, восток-юго-восток. Примерно то самое направление, в котором движется «Бисмарк»
До Перышка дошло, что Бомбер предоставил ему именно то, что требуется,  обзор рулевой рубки линкора вместе с главным компасом. Стрелка компаса пришла в движение, правая рука рулевого двинулась вниз. «Бисмарк» закладывал правый поворот, чтобы уклониться от торпед, уже сброшенных первым звеном «меч-рыб».
«Еще немного,  пронеслось у пилота в голове,  и я всажу ему торпеду под корму, прямиком в винты!»
Стук по фюзеляжу за спиной заставил Перышко вздрогнуть.
 Ты что, с ума сошел?  заорал стрелок.  Решил искупаться?
Перышко увидел впереди пенящиеся волны. Несколько секунд невнимания и пике стало слишком глубоким. Буквально перед самой гибелью он рванул ручку на себя. Волна зацепила гребнем торпеду под брюхом, но катастрофы не произошло: самолет лег на горизонтальный курс над самой водной поверхностью. Напрасно его обстреливала противовоздушная артиллерия «Бисмарка»: траектория снарядов пролегала гораздо выше.
Пилот снова заглянул в дыру. Показания компаса не изменились, маневр продолжался. Перышко прикинул, под каким углом сбросить торпеду, чтобы она угодила линкору в корму. Сохраняя прежний курс и скорость 75 узлов, он устремился навстречу окутанному туманом силуэту «Бисмарка». Лучше всего было бы подлететь к нему на расстояние 900 ярдов, но об этом приходилось только мечтать. Пальба по самому биплану не достигала цели, но крупнокалиберная артиллерия взялась бомбардировать море за бортом, и гейзеры воды, взлетающие в небо, вполне могли увлечь в пучину легкий летательный аппарат. Перышку пришлось выпустить торпеду с расстояния тысячи двухсот ярдов.
Бронзовый цилиндр плюхнулся в воду. «Смотри, не шарахнись в сторону!» взмолился Перышко, обращаясь к вражескому кораблю. Прежде чем сделать разворот, он проследил взглядом белый пенный след торпеды, устремившейся к корме «Бисмарка».
Однако, глянув в дыру, он увидел, что на линкоре уже знают о новой торпедной атаке, услышал отрывистую команду по-немецки, отданную рулевому в переговорную трубу. Рулевой уже наклонился в сторону, чтобы набрать инерцию, необходимую для поворота тяжелого штурвала влево.
Перышко знал, что если маневр удастся, торпеда пройдет мимо цели: он запустил ее со слишком большого расстояния. «Бисмарк» же демонстрировал потрясающую для такого длинного судна маневренность и способность увертываться от торпед.
И тут Бомбер, сидевший на краю дыры, с воем бросился вниз. Такой сцены Перышко не видывал никогда: кот десятифунтовая живая торпеда, оснащенная зубами и когтями свалился прямо на голову немецкому рулевому. Офицер с криком вскинул вверх руки, бросив штурвал. Тяжелое колесо так и не совершило поворота, заданного рулевым. «Бисмарк» продолжал смещаться вправо.
Перышко высунул голову из кабины самолета и разглядел сквозь ветер и дождь свою окутанную дымом и брызгами торпеду, настигающую «Бисмарк».
До слуха пилота долетел радостный голос Паттерсона:
 Ура! Мы залепили ему прямо в зад!
Из дыры в полу кабины донесся оглушительный шум. Перышко глядел вниз, наблюдая у себя между коленями захватывающую сцену. Бомбер вел сражение с рулевым офицер с трудом отбивался от яростной атаки зверя. Из переговорной трубы неслись крики, призывающие рулевую рубку к повиновению. Но крики в рубке были куда громче: офицер изрыгал проклятия по-немецки, кот оглушительно мяукал по-английски. Наконец рулевой изловчился, сгреб кота за шиворот и ударил о переборку. После этого офицер, тараща глаза от боли и недоумения, опять ухватился за рукояти штурвала, чтобы осуществить маневр, но штурвал заклинило в положении двенадцать градусов. Торпеда сделала свое дело!
А как же Бомбер? Не обращая внимания на Паттерсона, барабанящего по фюзеляжу кулаком и требующего выровнять полет. Перышко разглядывал немецкую рулевую рубку, надеясь найти Бомбера. Наконец он увидел кота: в его золотистых глазах читалось отчаяние. Увы, сам летчик не мог пролезть в дыру: для него она была маловата. Он схватил моток веревки, чтобы сбросить конец четвероногому другу, но пока распутывал узлы, дыра завибрировала и быстро затянулась.
Еще секунду-другую Перышко непонимающе дырявил взглядом пол кабины. Кота можно было спасти, лишь опустившись на палубу «Бисмарка». С тем же успехом можно сразу пустить пулю в лоб.
 Что такого интересного ты нашел у себя между ног?  крикнул Паттерсон, чуть не сорвав голос.  Очнись, нам пора домой!
Перышко пришел в себя. Молодчину Бомбера придется бросить на произвол судьбы.
Забытый пилотом и стрелком наблюдатель обернулся и, улыбаясь, подал пилоту записку.
Попадание подтверждено,  прочел Перышко.  «Бисмарк» крутится на месте. Наверное, заклинило винты.
Перышко показал ему поднятый большой палец и лег на обратный курс. Оказавшись за пределами досягаемости противовоздушных средств линкора, он приступил к набору высоты. Прощальный взгляд на «Бисмарк» улучшил настроение: линкор медленно вращался вокруг своей оси, захлестываемый волнами.
На обратном пути экипаж отличившейся «меч-рыбы» распевал победные песни. Перышко тоже голосил, но настоящей радости не испытывал: ему было невыносимо грустно вспоминать Бомбера, оставшегося во власти неприятеля. Рулевой шарахнул его о переборку рубки с такой силой, что, наверное, сломал хребет. Но тут уж ничего нельзя было поделать: самолет должен был вернуться на «Арк Ройял».
Авианосец по-прежнему подбрасывало на волнах, как щепку. Пилоту требовалась максимальная сосредоточенность, чтобы сесть с первого раза. Тот, кто садился перед ним, видимо, сосредоточился недостаточно, угодил на палубу в тот момент, когда корабль подкинуло волной, снес своему самолету шасси и проехался по палубе на брюхе. Техники едва поспели к поврежденному аппарату, чтобы не дать ему загореться.
Когда настала очередь Перышка заходить на посадку, палуба резко ушла вниз, и ему пришлось описать еще один круг. Новый заход и удачная посадка.
Перышко вылез из кабины. Палубный персонал кинулся к его; «меч-рыбе» и потащил ее к люку лифта.
 Это был самый сумасшедший вылет в моей жизни!  сказал пилоту Паттерсон.  Я уже испугался, что ты разучился управлять этой калошей.
Перышко молча опустил голову и зашагал прочь, поливаемый дождем. Он знал: пытаться объяснить Паттерсону, что произошло в небе,  гиблое дело. Стрелок даже не знал, что пилот захватил в полет кота.
Среди тех, кто встречал поздравлениями вернувшихся на авианосец летчиков, был авиадиспетчер Шепард. По «Арк Ройял» быстро разнеслась весть, что две «меч-рыбы» из второго звена поразили «Бисмарк» в среднюю часть и в корму, причем кормовое попадание сделало немецкий линкор неуправляемым.
 Это же твое звено!  крикнул Шепард Перышку, пытаясь перекрыть гвалт.  Куда ты ему попал?
 В самую задницу!  гаркнул Паттерсон.  Это надо было видеть!
 Как тебе удалось? Кстати, куда подевался Бомбер? Как только ты улетел, он куда-то запропастился.
Перышко отвел Шепарда в сторонку.
 Поверишь ли, Джек, он летал со мной! Но назад не вернулся. Идем, я тебе все расскажу. Верить или нет твое дело.

Они устроились в каюте Перышка и допили ром. Летчик поведал другу подробности случившегося.
 Ты, наверное, решил, что я свихнулся? Клянусь, все так и было!  Перышко взъерошил свои соломенные волосы.  Слушай, Джек, ты прочел гораздо больше научных книжек, чем я. Как ты считаешь, такие дыры или ходы действительно бывают?
Шепард почесал заросший подбородок.
 Не знаю,  ответил он задумчиво.  Чудаки в
·
·
· Фарнборо высказывают и не такие бредовые мысли. Но мне известно одно: ты не фантазер. Я тебе верю.
 Я не могу себе простить, что бросил беднягу на произвол судьбы! С другой стороны, я никак не мог ему помочь.
 Попробуй подойти к этому так: ты вытащил его из моря, спас ему жизнь. Вот он и решил тебя отблагодарить.
Перышко вздохнул и посмотрел на Шепарда с грустной улыбкой.
 Спасибо. Я сразу воспрял духом.  Он повесил голову, зажал коленями ладони.  Знаешь, я уже по нему скучаю. Не уверен, что это был просто кот. Больше похоже на ангела-хранителя Ну вот, еще немного, и тебе придется утирать мне слезы!
 По крайней мере, в одном отношении он точно принадлежал к кошачьим,  сказал Шепард с улыбкой, морща нос.
 Все равно мне хотелось бы его вернуть.
 Если это хотя бы немного тебя утешит, я предлагаю отметить кота за заслуги перед королем и отечеством,  сказал Шепард.  Я соберу в мастерской острые железки. Мы вырежем из днища консервной банки крест Виктории. Устроим достойную церемонию посмертного награждения. Устраивает?
Перышко согласился, что так будет лучше всего. Теперь, как только выдавалось свободное время, он торопился к Шепарду, чтобы колдовать вместе с ним над самодельной наградой. Но свободного времени было маловато: в пылу атаки летчики не разобрались, чьи торпеды поразили цель, а чьи прошли мимо, и теперь спорили до хрипоты. Например, невзирая на уверенность Паттерсона, что торпеда именно с их борта попала линкору под корму, эту победу с пеной у рта пытался приписать себе другой экипаж. Перышко, впрочем, в спорах не участвовал, поскольку твердо решил не рассказывать о подвиге Бомбера никому, кроме Шепарда.
Поздним вечером стало известно, что торпедная атака принесла желаемый результат. Сделав в море два бессмысленных круга, «Бисмарк» устремился на северо-запад, но виляющим курсом, свидетельствующим о поломке винтов. Это было беспомощное отступление, в результате которого немецкий линкор неминуемо напорется на британскую эскадру.
Капитан авианосца наградил экипажи обеих «меч-рыб» и поблагодарил за доблесть в бою. Перышко отнес свою ленту в каюту и запер в ящик, после чего снова занялся изготовлением креста Виктории для Бомбера.
Когда к нему заглянул Шепард, он уже укладывал готовый крест в коробочку из-под запонок. Учитывая дурные свойства исходного материала и трудности гравировки с помощью острых железок, изделие можно было назвать шедевром.
 Уверен, Бомбер гордился бы этой наградой,  сказал Шепард тихо, кладя руку летчику на плечо.  Весть о победе дошла до Адмиралтейства. Все твердят, что это чудо. У вас был один шанс из тысячи и вы его не упустили. Это тем более убеждает, что твой рассказ чистая правда.  Шепард помолчал.  «Бисмарк» окружен. Его уже ничто не спасет. Немцы не согласятся спустить флаг, так что линкор придется потопить. Исход настолько ясен, что на Би-Би-Си уже сочинили хвалебную песенку.
Перышко покосился на самодельный крест Виктории.
 Бомбер достоин настоящей награды,  сказал он еле слышно.
 Если Бомбер еще жив и находится на борту «Бисмарка», то времени у нас в обрез,  предупредил Шепард.  Лучше не тянуть с церемонией.
 Подождем еще несколько часов, Джек!  взмолился Перышко.  Вдруг негодник возьмет и вернется?
Шепард потрепал летчика по плечу и открыл дверь каюты. Внезапно со стороны кубрика раздался звон, грохот, ругань. Можно было подумать, что разом свалились все сковороды и кастрюли. Потом в коридоре послышались торопливые шаги. Шепард попятился. Следом за ним в каюту к Перышку ввалился краснолицый корабельный кок, задыхающийся от возмущения. Трудно было понять, как он не раздавил в огромном кулаке виновника шума мокрого, забрызганного кухонным жиром кота.
 Твой замухрышка!  проревел кок.  Лучше не позволяй ему забираться на камбуз, не то я пожалуюсь капитану.  Свободной рукой кок вращал длинным черпаком.  Не знаю, как он туда забрался, но кавардак устроил будь здоров!
 Ничего, мы приучим его к порядку.  С этими словами Шепард забрал провинившееся животное у кока и аккуратно затворил дверь. Перышко вскочил с койки, тараща глаза.
 Бомбер!  Он отнял кота у Шепарда, поднял на вытянутых руках, как отец любимое дитя, и уставился на зверюгу с недоверчивым восторгом.  Это действительно он, Джек!
Лейтенант сел, посадил кота на колени и осторожно ощупал.
 Может быть, ему сломали пару ребер, шарахнув о стенку, но в остальном полный порядок. Погоди, сейчас я его вытру
 Что ему понадобилось на камбузе?  спросил Шепард.
 Наверное, искал мою каюту и заблудился. Торопился, должно быть, оттого и очутился в воде, а не сразу на «Арк Ройял». С «Худ» он тоже, видать, спрыгнул второпях.  Летчик с улыбкой почесал Бомбера между ушами.  Что ж, дружок, ты славно отомстил обидчикам!
 Поделом немцам! Пусть не обижают английских кошек,  подхватил Шепард.
Перышко зашелся от смеха.
 Интересно, они хоть поняли, что к чему?  спросил он, держась за бока.
 По-моему, надо немедленно провести церемонию награждения,  напомнил Шепард.  Ты придумал для кота звание?
 Тут и придумывать нечего. Бомбер, бывший корабельный кот линкора флота Его Величества «Худ», имею честь наградить тебя крестом Виктории и присвоить тебе титул талисмана второго звена «меч-рыб».  Перышко, затаив дыхание, достал из-за спины коробочку с самодельным орденом.  Поздравляю, бомбардир первого класса!


Публицистика
Марина и Сергей Дяченко
Котособачья жизнь
Теперь нам стала понятнее причина любви прогрессивного человечества к пушистым четвероногим. А вот киевским фантастам она, видимо, понятна уже давно: соавторы разработали даже собственную шкалу оценки сообразно привязанности к братьям нашим меньшим. Согласно этой систематике коллектив редакции журнала пребывает в полнейшей гармонии, чего и вам желает.

Классификация излюбленная забава теоретиков всех времен. Не будучи теоретиками, а потому не претендуя на всеобщность и всеохватность, остановимся на рассмотрении некоторых представителей писательского цеха, применяя к ним систему индексов «К\С» иначе говоря, систему «кот\собака», или котособачью систему.
Коты и собаки извечные спутники человечества, дополняющие друг друга антагонисты, каждый из которых стал, в конце концов, символом определенного устройства личности. Всем известно, что коты в массе своей отличаются утонченным индивидуализмом, склонностью к мистификациям и тягой к психологическим играм, лукавством и вкрадчивостью, авантюризмом и безукоризненным чувством стиля. Собаки, напротив, великодушны, искренни, видят мир как систему иерархий, не способны к предательству и превыше всего ставят чувство долга. Люди, предпочитающие кошек собакам (либо наоборот), тоже различаются с точки зрения психологии; и потому нам показалось интересным проиндексировать современных авторов-фантастов по принципу «кот\собака».
Итак, определив носителей «кошачьих» свойств как обладателей индекса «К», а носителей «собачьих» свойств как обладателей индекса «С», приступим к формированию шкалы. Пусть левый конец шкалы соответствует максимальному значению индекса «К», а правый индекса «С». Как же распределяются на этой шкале современные писатели-фантасты и их произведения?
На правом «особаченном» краю с полным на то основанием следует поместить Александра Громова обладателя, без сомнения, развитого «собачьего» коэффициента. Свободное общество и тоталитарное общество, хорошая диктатура и плохая диктатура, иерархические связи и вертикальное устройство социума и, конечно, тема власти все это объект пристального изучения писателя. Стоит ли после этого удивляться, что кошка Батарейка, обитающая в квартире Александра Громова, во многом похожа на собаку (в частности, грызет провода)
Может показаться, что подмножество так называемых собак соответствует подмножеству сторонников так называемой «твердой» НФ, а подмножество так называемых кошек подмножеству так называемых фэнтезистов. Это совершенно неверно; примером, опровергающим подобное утверждение, может служить личность и творчество Ника Перумова. Будучи идеологом фэнтези, Перумов в то же время является ярчайшим представителем носителей развитого индекса «С», то есть писателем с «собачьей» доминантой. Активность, решительность, непримиримость и даже некоторая свирепость вот отличительные черты его творчества. Нельзя не отметить также, что к реальным кошкам Ник относится с большим подозрением вплоть до агрессии, а собакам, напротив, доверяет.
Среди славного племени «С-авторов» следует отметить Владимира Васильева и Андрея Валентинова. Правда, Валентинов держит дома не собаку и не кошку, а кролика Лайона, что несколько затрудняет его классификацию, но, несомненно, криптоистория «особаченная» область познания, а герои Валентинова чаще ведомы чувством долга, нежели собственными авантюрными соображениями. Да и самому автору во многом присущи нонконформизм и категоричность в суждениях, что делает его не всегда безопасным собеседником.
Особое место на шкале «К\С» занимает Святослав Логинов. Хозяин очаровательной овчарки Роны, он, несомненно, относится к сообщности людей, именуемой «собачниками» в противовес «кошатникам». Тем не менее его нельзя отнести к «чистым» носителям индекса «С»; как собачник он нетороплив и основателен, его внимание к деталям и мелочам подчас перерастает во въедливость тем не менее наряду с «собачьей» серьезностью у него нет-нет да и проглянет «кошачье» лукавство.
Ближе к центру шкалы разместились Евгений Лукин и Андрей Лазарчук. Что касается Лазарчука, то индексировать его по шкале «К\С» вообще затруднительно; Лукин же сочетает подлинно «собачью» искренность с «кошачьей» парадоксальностью. Вот что он говорит о себе: «Нежно люблю всех зверушек, не пытающихся в данный момент меня съесть. Исключение представляет кошка Моська, удивительная красавица и редкая стерва, постоянно прилаживающаяся выкусить из меня какое-нибудь не слишком нужное (по ее мнению) сухожилие. Ее я люблю, невзирая на все разной степени увечья, причиненные мне, моей жене, моему сыну, моей снохе, а также соседям и вновь назначенному участковому, еще не знавшему, в какие квартиры можно заходить, в какие нельзя Сам я, помнится, посвятил этой бестии следующие исполненные меланхолии строки:
Вот и в баре закрыли кредит,
Да еще эта кошка-поганка
Заиграла носок и глядит,
Черно-белая, как пропаганда»

Особняком в творчестве Лукина стоит рассказ «Дело прошлое», в котором он бросает на собачье-кошачью проблему совершенно неожиданный и достаточно спорный взгляд.
Теперь обратимся к противоположному краю шкалы «К\С».
Одним из наиболее ярких носителей индекса «К» является, на наш взгляд, Сергей Лукьяненко. Непредсказуемость и неоднозначность, игра тени и света, постоянно соскальзывающая в сумрак, и, наконец, неприкрытая симпатия к представителям кошачьих на страницах книг Лукьяненко ни для кого не является тайной; обратимся хотя бы к раннему, знаковому персонажу Лукьяненко Солнечному Котенку. Виталий Каплан писал о нем так:
«Честное слово, не могу понять, что тут главное забота о людях или о самом себе? Что для Котенка важнее дарить свет или питаться им? Ведь как получается? Люди будут излучать любовь, Котенок будет принимать ее, превращать в солнечный свет и посылать обратно, людям. То есть станет он чем-то вроде зеркала В некотором смысле люди перейдут на самообслуживание, а Котенку достанется контроль и распределение Он вообще сложная личность, этот Котенок. Не укладывается в привычные рамки. То он воплощенная ангельская кротость и мудрость, то коварный змий, то избалованный пацаненок»
Да, такие качества присущи носителю развитого индекса «К». «Кошки не похожи на людей, кошки это кошки». Импульсивность, подвластность минутной прихоти, настроению, любовь к игре, артистизм и некоторая эгоистичность вполне кошачьи добродетели.
Ближе к центру шкалы находится Михаил Успенский. Он не просто носитель свойства «К» означенное свойство трансформировалось у него до уровня «ЧК». Природа таланта Успенского не столько кошачья, сколько чеширскокошачья; в то же время в творчестве автора присутствуют некоторые «собачьи» радикалы.
Говоря о носителях индекса «К», не можем не упомянуть Юлию Латынину. Это безусловно «кошка», причем редкой породы; проблемы, которые интересуют Латынину как автора, совершенно «собачьи»: та же природа власти, социальные и экономические механизмы, иерархическое устройство общества, однако подход к ним осуществляется по-кошачьи изощренно, изобретательно, с «вывертом».
Безусловно, к «семейству кошачьих» относится и англичанин Генри Лайон Олди. Правда, классифицировать его нелегко, поскольку английский старичок страдает расщеплением личности; известно, что, как минимум, одна из его половинок любит кошек не в теории, а практически, то есть заведя в доме кота Генри. Прочее находим в текстах Олди: тонкая игра, намеки и полунамеки, нюансы и полунюансы, изящество и поэтичность нет сомнения, перед нами автор «кошачьего» направления и, по всей видимости, «сиамец», ибо две половинки Олди существуют в поистине «сиамском» взаимопонимании.
В данном коротком исследовании невозможно, к сожалению, охватить проблему полностью и даже классифицировать по шкале «К\С» всех достойных авторов. Пусть те, кого мы не упомянули в данной заметке, простят нас. Пусть простят и те, кого мы упомянули; в оправдание можем сказать, что и себя мы тоже проиндексировали по шкале «К\С», и в результате один из нас оказался в большой степени «К», а другой определенно «С», стало быть наш творческий тандем вполне можно охарактеризовать поговоркой «как кошка с собакой».
И напоследок. Говорят, общество с преобладающим собачьим поголовьем отличается агрессивностью и склонностью к тоталитаризму, в то время как общество, где превалируют кошки, готово погрязнуть в сибаритстве и гедонизме. Следовательно, для достижения гармонии необходимо уравновесить собачье и кошачье поголовье, а также научить животных уважать права друг друга. Надеемся, именно гармоническое сочетание «собачьих» и «кошачьих» доминант послужит развитию и процветанию нашей фантастики.
Если б кошки и собаки
Жили мирно и без драки,
То тогда бы на дворе
Не кричалось и не пелось,
Не вопилось, не свистелось,
Не рычалось, не шипелось
В марте (как и в ноябре).


Проза
Дэвид Хилл
Подготовка


После того, что произошло в детском саду, его забрали у родителей.
Но дело было не только в смерти Джимми, хотя судебный исполнитель сказал родителям, что Вила забирают именно по этой причине. В действительности же, если бы дело было только в убийстве, его бы в черном фургоне отвезли в детскую психиатрическую больницу, что на окраине Бельвю. Однако они выехали из города и направились в глубь штата. Миновав Покипси, микроавтобус вскоре остановился. Так он очутился в Холдэйне закрытой федеральной школе, отделенной от внешнего мира глухими, высокими стенами. Да, он действительно убил сверстника, но не это оказалось важным, а то, что он вытолкнул из окна именно Джимми. Почему, скажем, не Карима, Дарвина или того же самого Эбнера? Все они были ужасными задирами, и каждый, казалось, заслуживал такой страшной участи.
 Все стало не так,  ответил Вил доктору Пауэрсу, набив полный рот кукурузными хлопьями. Он их обожал и считал самым вкусным лакомством на свете. Недавно Вилу исполнилось шесть лет.
 Не так? Объясни, Вильям, почему? Я попробую тебя понять.
 Из-за Джимми. Он был не такой. Он был неправильный мальчик.
 Неправильный? Что ты имеешь в виду?
Вил раскинул руки в стороны в надежде, что это поможет найти нужные слова, но они ускользали от него, как мелкая рыбешка между пальцев. Выразить мысли было так же сложно, как описать то зеленоватое, тягучее месиво, которым его угостили на Рождество, или как передать чувства, которые не объять разумом. Он хотел объяснить доктору, как плохо стало в детском саду после появления Джимми. Вместе с ним в коридоры и на детские площадки пришел страх. Во всех неприятностях был виноват только Джимми, но никто никогда не догадался бы, что за всем стоит он. Вредный и хитрый, он не действовал открыто, а всегда исподтишка, через других ребят. Но Вил это понял. Уж он-то знал, кто подбивает мальчишек когда колким словцом, а когда подленьким шепотом на всякие гадости. Он знал, почему Эбнер ни с того ни с сего (не за обидное слово, а лишь за взгляд, украдкой брошенный ему вслед каким-нибудь испуганным малолеткой) бросается в драку; он понял, каким образом Джимми удалось подговорить Карима на гадости с Сарой. Вил понимал, кто шепнул пару слов Дарвину, после чего Фреда и Вини через какое-то время нашли в песочнице с красными, воспаленными глазами и чудом успели спасти от удушья.
Джимми был плохой. Неправильный. Но никто этого не понимал: ни дети, ни учителя, ни его родители, ни родители других детей никто. Для всех Джимми был просто ребенком. Более того, его считали даже тихим и чересчур стеснительным. «Бедняжка из неблагополучной семьи,  говорили они,  и живет в городке недавно, поэтому такой робкий». Только один Вил знал правду, потому что только он обладал даром видеть истину. Он безошибочно угадывал причину происходящего, но не мог объяснить или облечь в слова то, что знал. Врачи, которые производили освидетельствование после смерти Джимми, изучили его медицинскую карту и сделали заключение, что Джимми был «опасным социопатом». Вил слышал их разговор, но ничего не понял. Эти слова были для него лишь пустым звуком, и менее всего его интересовало, кем на самом деле был Джимми. Он знал лишь одно: раньше в детском саду все было иначе. Здесь было весело, и дети ладили друг с другом. Джимми все изменил словно что-то сломалось в хорошо отлаженном механизме. В привычный, размеренный распорядок дней вторглось нечто чужеродное, механизм испортился и стал давать сбои. Чтобы в детский сад вернулись смех и веселье, Джимми должен был уйти.
Разговоры не помогли бы, поэтому Вил не стал с ним говорить, как и не стал вступать в открытую борьбу. С другой стороны, бездействие и бегство тоже не исправили бы положение. С Джимми можно было договориться только одним способом. Вил интуитивно понял, какое решение будет единственно верным. Интуиция оказалась его вторым даром.
 Джимми был плохой,  промычал он, вновь набив полный рот хлопьями.  Он никого не любил, а глаза у него как у рыбы.
Это было самое удачное сравнение, которое пришло на ум Вилу. Этими словами он хотел описать взгляд Джимми и сказать, что тот вроде бы смотрел тебе прямо в глаза, но создавалось впечатление, что он глядит сквозь тебя, словно сквозь стекло, будто перед ним никого нет, будто никто вообще не существует. А все потому, что он не был по-настоящему человеком, вернее в нем не было ни капельки человеческого. Разве правильно, когда среди людей есть кто-то, кто вовсе не человек и всем мешает?
 Понимаете,  продолжил Вил, отчаянно пытаясь выразить словами внезапно промелькнувшую мысль.  Джимми был не такой он мешал нам, как вот это сейчас покажу.  Повинуясь неожиданному порыву, Вил подбежал к нижней полке, на которой лежали игрушки, и принес коробку с пластмассовыми фигурками различной формы. Для каждой в специальной рамке, состоящей из сквозных ячеек, имелось соответствующее гнездо. Вил показал доктору треугольничек и принялся с усилием втискивать его в квадратную ячейку. Он остановился, лишь когда тот смялся и прочно застрял в гнезде.
 Вот,  воскликнул он,  это Джимми!
 Что, треугольник?  изумился доктор Пауэрс.
 Ага. Видите, ему здесь не место. Он застрял зацепился. Джимми тоже ко всем цеплялся.
С этими словами Вил вновь бросился к полке и вернулся с пластмассовым молотком. Он тщательно прицелился и треснул что есть сил по торцу фигурки. От удара фигурка выскочила из гнезда и перелетела через всю комнату.
 Ну вот,  сказал Вил и улыбнулся, вспомнив окно,  теперь все в порядке. Я с ним разобрался.

Федеральная школа в Холдэйне оказалась необычной. Здесь не было ни учителей, ни других взрослых только роботы, следившие за порядком. Не существовало никаких учебных расписаний, строгого распорядка и правил. Не было обязательных или даже факультативных занятий, не говоря уже о классах и дневниках. Вместо изучения естественных наук, математики и других дисциплин, учебный процесс целиком состоял из решения загадок, головоломок, всевозможных игр и состязаний. Игры в помещении и на открытом воздухе, одиночные и командные, спортивные и умственные, настольные и ассоциативные, компьютерные и паззлы из сотен составных деталей игры, развивающие ум и ловкость, азартные игры, интеллектуальные и примитивные игры, известные с незапамятных времен и наисовременнейшие, которые изобрели только вчера. Можно было играть в «Монополию» и покер, «Дум-18» и шахматы, футбол и шашки, салки и маджонг, «Отелло» и бридж, «Парчизи» и «классики», хоккей и загадки, «Риск» и другие игры, перечислять которые можно бесконечно долго.
Вил полюбил школу с первого дня, с первого часа, то есть с того момента, как выбрался из черного фургона и увидел робота-охранника, который встретил его у массивных ворот, а затем провел по мраморным коридорам и оставил в комнате, где на кровати лежала записка, поздравляющая его с прибытием в Холдэйн. Помимо поздравления в ней был вопрос:
Можешь ли ты соединить четырьмя прямыми линиями эти девять точек, не отрывая карандаш от бумаги и не проводя дважды одну и ту же линию?

 
 
 

Вил без труда и в считанные секунды справился с заданием.13 LINK \l "n_5"14[5]15 Естественно, такое начало ни о чем не говорило. Однако те, кто следил за происходящим с помощью камер наблюдения, которые имелись в каждой комнате под потолком, в этот момент, видимо, решили, что они зачислили нового питомца в школу не напрасно. Вил же подумал, что в школе, похоже, будет весело, что впереди его ждет много интересного и скучать ему не придется. Так оно и случилось. За всевозможными забавами он, как и другие дети, почти забыл, что ему запрещено покидать территорию школы, и он никогда больше не увидит своих родителей, не поговорит с братьями и сестрами, со своими друзьями из детского сада.
Вил был вознесен прямо на небеса или, по крайней мере, в то место, которое должно казаться раем каждому ребенку. Так считал Вил, так думали и другие дети в школе. В забавах их привлекало прежде всего не достижение победы, а стремление постичь тайну той или иной игры. Им нравилось шаг за шагом открывать для себя новые правила; этот процесс захватывал их полностью, и они самозабвенно играли дни и ночи напролет, не замечая ни восходов, ни закатов, ни бега времени. Они играли до обеда и после обеда, и даже во время обеда; играли как в индивидуальные и парные игры, так втроем и группой; иногда кто-то сам выдумывал правила, и, бывало, такая игра сразу собирала десятки игроков. Играли командами и каждый сам за себя, один на один в школьном дворе и в компьютерной сети против соперника или же против компьютера. В одних играх использовались настольные доски, фишки, фигуры, в других карты или картинки, в третьих джойстики или маркеры, но часто обходились ручкой и листом бумаги или просто словами.
Когда каждый твой день полон ярких впечатлений и насыщен интересными событиями, то привыкнуть жить настоящим моментом дело пустяковое. Дети быстро забывали о бегущем времени и, освоившись в школе, переставали замечать ее необычность. Все происходящее в Холдэйне они с наивной доверчивостью принимали за чистую монету и не задавались вопросом «почему?». Они не замечали, что вокруг нет взрослых и детей старше двенадцати лет только роботы.

В десятилетнем возрасте Вил воспринимал свои будущие двенадцать как какую-то абстракцию. Даже когда ему исполнилось одиннадцать, следующий день рождения казался ему очень далеким. Однако через полгода он понял, что очередное восьмое сентября не за горами.
Все дети знали ответ на вопрос: что они делают в школе? Это был простой вопрос. Их школьные занятия игра, поскольку она сама была учебным процессом. До поры не вызывал затруднений и другой вопрос, который неизбежно у них возникал: почему они учатся в Холдэйне? Дети с религиозной фанатичностью верили в миф, что они горстка избранных, которым в раннем возрасте были открыты врата в страну обетованную. Однако вера не объясняла, для чего их избрали, и пустующие комнаты учеников, которым исполнилось двенадцать и которые накануне вошли в них, чтобы переночевать, оставались для детей загадкой.
Повзрослев, Вил стал чаще задумывался над вопросом: все ли ученики успешно заканчивают обучение или кого-то постигает неудача?

Вил проснулся и обнаружил, что все изменилось. Он оказался в незнакомой комнате, в незнакомой кровати, и одежда, которая лежала рядом на стуле, была чужой. Он подошел к металлическому зеркалу, сплошь покрытому вмятинами, висевшему на грязной, серой стене, и не узнал себя. Вил превратился в русоволосого, голубоглазого паренька, с тонким носом и бледными, жестко сжатыми губами. Чернокожий стал белым.
В руке он держал записку:
Бумага вспыхнула и превратилась в пепел.
Внезапно открылась дверь, и в комнату вошли четверо мальчишек в коричневых робах из грубой синтетической ткани. Одни схватили Вила за руки, а двое других принялись методично избивать его, нанося удары в живот, в пах и по лицу Они ушли, оставив его на бетонном полу в луже крови.
Казалось, прошла вечность, прежде чем дверь вновь открылась и вошел какой-то толстяк. На нем была защитного цвета униформа с эмблемой Департамента социальных служб. Толстяк сгреб пятерней волосы Вила, приподнял голову и большим пальцем оттянул вверх веко.
 Добро пожаловать в округ Кингс, мой мальчик. Теперь это твой дом. Что столь же верно, как и то, что меня зовут Уоррен Клэп; для тебя инструктор Клэп, или просто сэр. Хочу заранее предупредить: я познакомился с твоим делом и знаю, чем ты отплатил за добро бедным людям, которые тебя приютили. Ты их помнишь, не правда ли? Вот и хорошо. Чтобы мы сразу друг друга поняли, я попросил здешних ребят помочь тебе получше устроиться на новом месте. Вижу, они справились с поручением и поработали на славу. Есть вопросы? Думаю, нет.
Инструктор Клэп разжал пальцы, и голова Вила упала на пол. Толстяк наклонился и с напускным добродушием прошептал:
 Ты уж тут приберись, да и себя приведи в порядок, а то через полчаса начало занятий. Лично я не люблю опаздывать.

Окружной воспитательный центр для несовершеннолетних состоял из четырех мрачных зданий, стоявших по периметру большого квадратного плаца, лишенного какой-либо растительности. В них содержались полторы тысячи детей в возрасте от десяти до восемнадцати лет. Парни занимали северное крыло и западное, а девушки южное и восточное. Раньше центр был общеобразовательной воспитательной школой, но сейчас это была самая настоящая тюрьма. Правда, воспитанников заставляли ежедневно посещать занятия.

Первые месяцы, проведенные в центре, стали для него сущим кошмаром, и Вил сломался бы, если бы хоть на минуту усомнился в том, что записка, которую он держал в руке, подлинная. Но он верил, что записка ему не привиделась, что его не бросили на произвол судьбы, просто его ждет испытание. В центре творится что-то неладное, и его послали сюда, чтобы он во всем разобрался. А раз так, то его пребывание в этом аду не расплата за провал, а специальная миссия.
Вил не стал идти напролом, он полностью отрешился от происходящего, позволив себе плыть по течению. Лишь наблюдал, не пытаясь что-либо анализировать или делать какие-либо выводы. Чтобы понять правила игры, которая велась в этом зловещем месте, он положился на свою врожденную интуицию, то есть на ту часть своего мозга, где законы здравого смысла, логики и рационального мышления не действуют.
Прошло время. Он записался на прием к директору.
Директор Мерчант высокая женщина, с неестественно прямой осанкой и строгим лицом встретила его холодно. Ее волосы, собранные в тугой узел на затылке, были разделены безупречным пробором, выверенным с геометрической точностью аккуратно посредине головы, а тщательно отутюженная зеленовато-серая униформа безупречно сидела на женщине. Несмотря на неприступную внешность, она выглядела усталой и подавленной. Ее выдавали глаза, в которых затаилась безысходная тоска. Где-то глубоко в душе директор все еще оставалась личностью, настоящим преподавателем, учителем: такой она была лет десять, может, двадцать назад, словом, до того, как жизнь, Департамент социальных служб и работа в воспитательном центре ожесточили ее сердце.
Ее глаза и лицо оставались безучастны. Казалось, стальной стол, за которым она сидела, выражал больший интерес к Вилу, чем она.
 У тебя две минуты, чтобы объяснить, почему ты просил о встрече.
 Прошу вас, помогите мне,  истово сказал Вил.  Я хочу учиться. Мне не дают.
Такого директор явно не ожидала. Она с удивлением взглянула на Вила.
 Ты хочешь учиться? Здесь?
 Не только я!  горячо продолжил он.  Есть и другие. Мы выброшены на обочину, и только знания помогут нам исправить судьбу. Но здесь не дают учиться.
 Не дают? Кого ты имеешь в виду?
 Вы знаете, мэм. Я говорю о заведенных порядках. Этот центр самая настоящая тюрьма. А мы хотим школу. Настоящую школу.
Директор дрогнула.
 Слишком поздно,  сказала она.
 Нет, мэм. Честно. Мы вам поможем, если вы поможете нам.
 Но я даже не знаю, с чего начать.
 Ничего страшного, я вам подскажу.

Реформы в воспитательном центре для несовершеннолетних заняли год. Через год исправительная колония вновь превратилась в школу, на порядок выше той, которой она была в лучшие годы. Центр получил шесть стипендий «Дайва», успеваемость превысила средние показатели по штату на два бала, а по математике оказалась лучшей среди муниципальных школ. Реформы проводились по плану «культурных преобразований», который был составлен Вилом.
Реформы проводились быстро и решительно, поскольку любое новшество не терпит промедления. Для преобразований требовалось разрешение сверху; получить его было нелегко, но Мерчант не сдавалась. Она начала с того, что создала мощную «группу поддержки» из числа молодых преподавателей. Тех, кто был не согласен с реформами, она немедленно увольняла. Она ловко разваливала работу административной верхушки, незаметно устраивая распри и сталкивая лбами бюрократические отделы. Следующим ее шагом, по совету Вила, стало создание самоуправляемых учебных групп из воспитанников и преподавателей. В первую очередь поощрялось творчество, а не послушание, общение, а не приказы по образцу армейских. Министерство просвещения, обеспокоенное ее нововведениями, прислало комиссию для проведения расследования. Но к тому времени ученики уже достигли ощутимых результатов и предъявили комиссии ряд побед, после чего проверяющие убрались восвояси, и больше им уже никто не мешал.
Все это время Вил находился в тени. Его отношения с директором хранились в строгой тайне. Гласно они встречались исключительно на общих собраниях, учебных советах и семинарах. Никто не догадывался, какую роль сыграл Вил в судьбе центра.

Утром первого дня второй годовщины пребывания в школе Вил проснулся и обнаружил, что вновь очутился в незнакомом месте. Новое постельное белье из добротного льняного полотна. Мягкий свет в спальне не резал глаза, как лампы дневного света в школьной каморке. Вил поспешил к зеркалу, висевшему на стене, и долго изучал свое темнокожее лицо. Он обрел прежний облик.
 Хорошая работа, сынок.
Он не слышал, как дверь открылась. Его седовласый гость средних лет был в шерстяном джемпере без воротника и широких вельветовых брюках. В одной руке он держал курительную трубку, а другую протягивал для приветствия. Вил робко пожал ее.
 Выходит, я справился?
 Просто блестяще.
 А я все время мучился сомнениями.
Гость усмехнулся.
 Я доктор Фрост. Аарон Фрост. Ближайшие два семестра буду твоим советником-консультантом.
 Вы сказали семестры?
 Да, Вил, пришло время засесть за книги. Сейчас я тебе все расскажу.
Под школой Холдэйна располагался нижний, подземный ярус, представляющий собой многокилометровый город, с коридорами, жилыми комнатами, классами и ауд
·иториями. Кажется, он был гораздо больше, чем школьный городок на поверхности. В Нижнем Холдэйне, помимо автоматических инструкторов и роботов, имелся руководящий персонал люди из плоти и крови. Кроме того, существовала обширная учебная программа, включающая в себя не только академические дисциплины, с которыми Вил успел познакомиться в округе Кингс, но и множество необычных предметов и наук. Здесь, например, изучали теорию хаоса, исследовали организационные структуры, познавали ораторское мастерство, учились быть лидером, узнавали законы динамических систем, наисовременнейшие методы определения погодных условий и дробные размерности вместе с исчислением аттракторов, учили диалектику по Гегелю и Марксу, проходили анатомию естественных и искусственных организмов на уровне макро- и микрочастиц, сравнительную социологию и антропологию, выясняли основные принципы современных шаблонов и эволюционные гипотезы, появившиеся после Дарвина, стремились понять квантовую механику и субъядерную физику.
Естественно, не были забыты игры. Играм как основе понимания процесса по-прежнему отводилась господствующая роль в учебной программе, но было время и для наук. Учащиеся посещали уроки и курсы, лекции и семинары, готовили доклады и писали диссертации, участвовали в дискуссионных клубах. Однако им не выставлялись оценки и они не сдавали зачетов и экзаменов.

 В чем заключается смысл твоего пребывания здесь?  продолжил доктор Фрост.  Ты или впитываешь в себя те знания, которые тебе дают, или нет. Либо ученик поднимается на более высокую ступень, либо не оправдывает наших ожиданий. Все очень просто, Вил. Но все это,  с этими словами он ткнул трубкой куда-то в сторону, подразумевая, видимо, Нижний Холдэйн,  в общем-то, не так уж и важно. Важно то, что у тебя есть вот здесь.  Он постучал чубуком трубки себе по лбу.
 Доктор, я не уверен, что понял вас
Доктор Фрост вновь пустился в объяснения и вновь издалека:
 Двадцать первый век таит в себе смертельную угрозу для человечества.  После этих слов Вил, уже начавший догадываться, что доктор склонен к гиперболизации, решил, что не ошибся.  Наш мир это чересчур заковыристая загадка для ума обыкновенного человека. Люди тщетно силятся ее разгадать вот уже сотни, нет тысячи лет. Так было всегда: до Аристотеля и после него. Но если раньше наше невежество не представляло угрозы, то сейчас оно может обернуться трагедией для всей цивилизации. В двадцать первом веке появилась реальная опасность уничтожения нашей планеты. Заметь, это может произойти не по чьему-то злому умыслу, а просто по причине нашего безнадежного упрямства и нежелания учиться. Веками познавая мир с помощью разума, логики и умозаключений, мы создали некую более или менее устойчивую систему. Но сейчас эти методы абсолютно не годятся. Они не помогут нам предотвратить глобальную катастрофу, которая способна разразиться в любой момент. Наша задача разработать новые способы мышления и найти путь познания целого, оставляя в стороне рассуждения о единстве его частей. Мы просто обязаны найти новый метод для истинного понимания сути явлений, поскольку это вопрос жизни и смерти.
Доктор Фрост замолчал и выжидающе посмотрел на Вила.
 Какое отношение это имеет ко мне?  спросил тот.
 Самое непосредственное к тебе и другим, которых мы учим. Вил, мы догадываемся о твоих способностях, но знаем о тебе далеко не все. Однако надеемся, что в процессе развития появится личность, способная адаптироваться к любым изменениям среды: так сказать, homo nova. Такой человек будет принимать верные решения интуитивно и постигать сущность вещей не методом проб и ошибок, а почти подсознательно. Абсолютно новый вид человека, способный понять общее, опуская частности. Его мышление будет объемным: не линейным и даже не трехмерным, а четырехмерным. Вот о чем идет речь. Мы даем тебе превосходный шанс, игрок.  Доктор Фрост улыбнулся собственной шутке.  Ты избавишься от оков прошлого, Вил, и сам распорядишься своей судьбой. Итак, решай ты с нами или нет.

Вил проснулся и понял, что вновь все изменилось. Накануне ему исполнилось восемнадцать. После сегодняшнего превращения он остался долговязым, но лицо было чужое. Вил окинул взглядом скромную спальню, отметив, что из мебели имеется лишь необходимый минимум, и обнаружил на стуле рядом с кроватью потрепанный комбинезон, а у стены пару ботинок с обшарпанными носками.
В руке он держал записку:
Бумага вспыхнула и превратилась в пепел.
Вил неторопливо оделся и вышел из огромного уродливого здания-муравейника, где, как он догадался, жили рабочие корпорации. Здание одиноко возвышалось, словно исполинский надгробный камень, среди мрачной пустыни, мертвой и безлюдной на многие мили вокруг. В воротах шахты один из вооруженных охранников, изучив его пропуск, молча пропустил Вила на территорию горных разработок. Там он присоединился к шахтерам, которые дожидались своей очереди, чтобы в скоростных клетях спуститься в штольню, где на многокилометровой глубине разрабатывался богатый пласт глинистого сланца, богатый минеральными веществами, которые использовались в пищевой промышленности. Жизнь населения Колорадо, Аризоны, Нью-Мексико и Оклахомы зависела от калорий, извлекаемых из породы, добываемой на шахте. За последние семь месяцев добыча сократилась более чем на пятьдесят процентов. Люди начали голодать.

 Чтоб тебя!  выругался Тодд Фосетт. Он и Вил завели в патрон гигантской врубовой машины тяжеленную штангу и поспешили укрыться за щитом. Бур машины начал с оглушающим скрежетом врезаться в пласт, наполняя забой дробным грохотом разлетающихся во все стороны кусков породы.  Урезали до тридцатки в час! Да этих денег, клянусь небом, едва хватит на памперсы для сына! Отчего бы этим кретинам из администрации самим не спуститься в шахту и не поработать вместе с нами в этом аду?
Тодд был отчасти прав. К концу каждой смены Вил чувствовал себя измочаленным. Он выходил из забоя оглохший, хотя работал в наушниках, и падал от усталости. Каждая клетка тела горела от непосильного напряжения и саднила от острых осколков, выбрасываемых буром. Микроскопическая пыль глубоко въедалась в кожу и, несмотря на то, что он работал в респираторе, проникала в легкие. Вил надолго заходился в кашле, отхаркивая черные сгустки мокроты.
Однако не каторжный труд был причиной недовольства шахтеров: большинство горняков так было во все века испытывали профессиональную гордость, кичась своей стойкостью и выносливостью. Причина крылась в чем-то ином. Чтобы разобраться, Вил стал наблюдать за людьми. Он не делал попыток проанализировать события с помощью логических умозаключений и даже не стал прибегать к знаниям, полученным в Нижнем Холдэйне, которые, как верно заметил доктор Фрост, не могли соперничать с его врожденным даром. Вил впитывал информацию, полагая, что остальное сделает интуиция. Его подсознание систематизировало и отбирало существенные факты.
День угасал. Последние блики закатного солнца вот-вот должны были смениться ночными сумерками. Вил принял душ и вместе с рабочими из своей смены присоединился к очереди усталых горняков, тянувшихся к выходу с территории шахты. Парковочная площадка для руководящего персонала компании, расположенная за оградой по левую руку от ворот, была заставлена машинами. Натужно взревел двигатель серебристого «роллс-ройса», машина оторвалась от земли и плавно стала набирать высоту. Внезапно откуда-то из-за холма, со стороны запада, с нарастающей скоростью и пронзительным свистом стремительно вылетела управляемая ракета и разнесла «роллс-ройс» на куски. Толпа оживилась, послышались одобрительные возгласы. Охваченные пламенем, изуродованные обломки машины рухнули на землю, взметая в небо сноп искр; в воздухе потянуло горящей человеческой плотью.
 Поделом этим ублюдкам,  шепнул Тодд.
В отдалении раздался пронзительный вой сирены. Когда они прошли мимо мрачных охранников, проводивших их цепкими, подозрительными взглядами, Тодд продолжил:
 Ты только прикинь: нам платят по тридцатке в час, а сами разъезжают на «ягуарах». Ты не хуже меня знаешь, какой минимальный размер зарплаты. Зло берет, как только подумаю, что кто-то упаковывает товары в бакалейной лавке и получает лишь на пятерку меньше.
На первый взгляд могло показаться, что суть конфликта заключалась в финансовых разногласиях. На собраниях профсоюза разговоры велись только о зарплате, и на частых встречах представителей рабочих с руководством споры разгорались вокруг того же. Говорили о «левых» выплатах, о сверхурочных, о надбавках за проведение особо опасных работ, другие же темы абсолютно не затрагивали. Однако в один прекрасный день Вил понял, что источник всех бед, невидимый и скрытый, этакая змеиная голова, которая не прекращает источать яд и которую каждый предпочитает не замечать, таится в бездонной пропасти взаимного отчуждения и враждебности. Администрация, считая рабочих некомпетентными, а зачастую просто врагами, отгородилась стеной недоверия и окопалась в своих кабинетах, пытаясь оттуда контролировать все и вся. Рабочие сочли себя ущемленными в правах и отказались от попыток найти общий язык с «эксплуататорами». Правда, общий «противник» не сплотил, а разобщил людей. Каждый думал только о своем личном благополучии, забывая о товарищах и о том, что от труда горняков зависят жизни тысячи горожан.
В июле бригада назначила Вила своим представителем в профкоме. Еще через два месяца рабочие поручили ему вести переговоры с администрацией.

Встреча проходила в зале, разделенном пуленепробиваемым стеклом. По одну сторону сидели хозяева компании и адвокаты, по другую рабочие и профсоюзные лидеры. Переговоры зашли в тупик: ни одна из сторон не желала уступать.
Вил проглотил ком в горле. В течение нескольких месяцев он, выступая в роли то дипломата, то политика, то лоббиста, вел переговоры, стремясь найти союзников в обоих станах, и немало преуспел в этом, однако сейчас все равно нервничал. Выпрямившись во весь рост и окинув взглядом присутствующих, Вил понял, что наступил решающий момент.
Он разорвал лист с повесткой дня. Клочки бумаги мягко спланировали на пол.
 Джентльмены,  обратился он к руководству,  эта дискуссия абсолютно бесполезна. Дело не в зарплате, и давайте не будем обсуждать этот вопрос. Тем более, что вы не можете сделать никакого мало-мальски конструктивного предложения. За полтора года акции компании упали до минимума. Оборотный капитал близок к нулю, кредитные линии исчерпаны. Даже если у вас появится желание повысить зарплату хотя бы на один цент, вы не сможете этого сделать, поскольку у компании нет средств. С другой стороны, наш пенсионный фонд процветает. Я предлагаю следующее: объединенный профком приобретает у администрации двадцать семь процентов акций «Интернэшнл Икстракшн» по цене 36,8 долларов за акцию, что на пять долларов с небольшим выше их текущей цены. Полагаю, это будет неплохой сделкой.
Раздавшиеся возгласы заглушили его последние слова. Вил терпеливо ждал, когда все выговорятся и страсти утихнут. Один из вице-президентов корпорации нацелил на него палец.
 Ты хочешь, чтобы мы все потеряли? Да мы лучше закроем шахту!
Члены профкома, сидевшие по ту же сторону толстого стекла, что и Вил, разочарованно вздохнули. Кто-то из рабочих выкрикнул:
 Только попробуй, Корнуолл, и ты первый вылетишь из этого окна без парашюта.
Вил поднял руку.
 Повторяю, речь идет не об односторонней выгоде, а о партнерстве. Нам не нужна пиррова победа. Если у каждого будет своя доля в акциях, если каждый будет участвовать в прибыли, то волей-неволей начнет думать о будущем компании. Джентльмены, вы абсолютно ничего не потеряете только приобретете. Чтобы компания процветала, каждому из нас придется изрядно потрудиться на своем месте. Мы должны мыслить широко, импровизировать, идти на риск Я предлагаю начать с создания совместных наблюдательных комиссий. Затем следует упростить структуру руководящих органов. Размер зарплаты должен зависеть от результатов труда; это касается не только шахтеров, но и администрации. Вы должны прислушиваться к мнению рабочих и считаться с их критикой и замечаниями. Не повредит делу, если начальство побывает в забое и своими глазами увидит, каким тяжким трудом добывается каждый кусок породы. Если вы считаете меня наивным идеалистом, то заблуждаетесь. Пришло время поговорить начистоту и без промедления приняться за работу. Только так мы сможем спасти положение. Итак, джентльмены, решайте,  Вил выдержал паузу и обвел взглядом собравшихся,  вы согласны с моим предложением или нет?

 Невероятно! За восемь месяцев производительность выросла и составила сто девять процентов; производственные издержки снизились на двадцать два процента; прибыль составила тридцать центов с доллара! Я не говорю уже о резком сокращении числа несчастных случаев на производстве. И последнее, наконец-то закончились беспорядки и голодные бунты в Денвере и Оклахоме.  Доктор Фрост не скрывал своего восторга.  Отлично, мой мальчик, ты поработал на славу. Просто замечательно!
От такого обилия похвал Вил смутился и пробормотал:
 Вообще-то, все оказалось не так уж сложно
Он вернулся в школу, но уже на другой, более глубокий уровень. Вил оказался в подземном комплексе, располагающемся под Верхним и Нижним Холдэйном. По протяженности Глубинный Холдэйн, в котором обитало всего около десятка юношей, значительно уступал первым двум. Вил пробыл здесь два месяца и попросил встречи с наставником.
 Обучение закончилось, Вил,  опередил его вопрос доктор Фрост.  Теперь ты волен сам выбирать занятие по душе.
 А если я просто выйду из игры?
 Мы будем огорчены. Но отговаривать тебя не станем. Дело твое.
 Я попал в Холдэйн, когда мне было шесть лет, а сейчас мне двадцать один. О себе я знаю немного: учился в вашей школе и обладаю кое-какими врожденными способностями. Но хотелось бы понять: кто же я на самом деле?
 Хорошо, будь по-твоему.  Доктор Фрост взмахнул трубкой.  Помни, ты можешь вернуться в любой момент. Двери нашего дома всегда открыты, а в окне, чтобы ты не заблудился,  тут доктор подмигнул ему,  будет всегда гореть свет.

Впервые за долгие годы Вил очутился за стенами Холдэйна таким, каким родился на свет. Туман, затянувший город, превратил солнце в неясное пятно, окруженное бледным нимбом, не давая лучам согреть землю, и в Куинсе, словно в ущелье, гулял пронизывающий ветер. Закашлявшись от смога, Вил быстро натянул респиратор и слился с безликой толпой, где все до единого были в защитных костюмах из микропористого волокна и масках-фильтрах. Вил нанял рикшу и велел отвезти его на Манхэттен. Его поразило, что парень, работая без респиратора, бежал ровно, не задыхаясь и не сбиваясь с шага.
 Что скажете насчет демократов? Думаете, они победят?
 Не знаю.
 Я уверен, что победят. Независимые, будь они неладны, завели страну прямиком в ад. Пора что-то делать.
 На мой взгляд, все партии на одно лицо и между ними нет никакой разницы.
 Нет? Естественно, мать их так, есть разница! Простите за грубые слова, сэр, но вы очень странно рассуждаете. Кто вы? Случайно, не с другой планеты?
 Вроде того.  Вил рассмеялся. Он и сам искал ответ на этот вопрос.

Вил снял номер в «Челси» и первые две недели не покидал его. Он не отходил от телевизора и смотрел передачу за передачей благо каналов было более семи десятков,  постепенно привыкая к новому миру. Однако все, что он видел и слышал, приводило его в недоумение. Бесчисленные комментаторы и обозреватели, участники телевизионных дискуссий и ученые, эксперты и аналитики, которые ежедневно появлялись на экране и тратили эфирное или кабельное время, говорили не о том. Они заостряли внимание на поверхностных фактах и делали ложные выводы, упуская из виду то, что действительно заслуживало внимания. Они говорили о чем угодно, но не могли ни на шаг приблизиться к истине.
Например, очередной раунд переговоров по разоружению между Бразилией и Данией (событие и вправду интересное) освещался широко, но никто не заметил, что на самом деле причина конфликта кроется в неустойчивых торговых отношениях между Копенгагеном и Стамбулом; обсуждался вопрос о действующей учетной ставке в 26 процентов, но никто не понял, что растущая инфляция связана с истощением запасов полезных ископаемых Большого Барьерного Рифа в Австралии и озоновой дырой над Европой. Для Вила же причинно-следственная связь событий была очевидна и прозрачна. У него появилось ощущение, что он владеет языком тайных знаков, который никто, кроме него, не понимает.
Никто, даже Мария симпатичная брюнетка, с черными, как смоль, волосами, обладавшая тонкой проницательностью и острым умом. Она работала над докторской диссертацией в Новом университете.
Вил познакомился с ней на Гров-стрит, когда однажды предпринял попытку погрузиться в повседневную жизнь, которую вели другие люди. Он бесцельно бродил по улице, заглядывая то в одно, то в другое кафе, и в толпе случайно столкнулся с Марией. И он, и она застыли на месте, словно пораженные мощным электрическим разрядом. Через месяц он переехал к ней в студию на Четвертой западной авеню, и весь следующий месяц они провели в мелочных раздорах и пререканиях.
 Вил, что с тобой происходит?  Мария приподнялась на локте в узкой кровати и посмотрела на него.  Я хочу поговорить серьезно, а ты увиливаешь от прямого ответа. Ты это специально?
 Нет. Просто события гораздо сложнее, чем ты думаешь. Не такие очевидные, что ли.
 Ладно, в таком случае объясни, как можно найти связь между нынешним спросом на соевый творог в Мехико и мятежом в Майями. Серьезно, Вил, меня это действительно интересует.
Однако Вил молчал. Он не мог ничего объяснить Марии, потому что до сих пор не познал самого себя. Его дар не поддавался рациональному объяснению. Логические умозаключения, дедукция и индукция, разум и здравый смысл это лишь вспомогательные инструменты.
Вил хранил молчание. Мария провела кончиками пальцев по его щеке. Это нежное прикосновение красноречивее всех слов поведало ему, какая глубокая пропасть их разделяет.
 О, Вил,  прошептала Мария.  Что же нас ждет?
Вил вновь не проронил ни слова, хотя знал ответ на этот вопрос. Как-никак он всегда безошибочно угадывал суть происходящего и находил верное решение даже в тех случаях, когда ситуация казалась абсолютно безвыходной.
Утром он собрал свои вещи и на автобусе уехал из Нью-Йорка. Около полудня он миновал Покипси и вскоре был дома. Его ждала срочная работа.
Каждые два месяца он в кого-нибудь перевоплощался.

Первым в списке перевоплощений стоял Гарри Уоллис, эксперт по использованию человеческих ресурсов, состоящий на службе в корпорации «Форчун-100», которая, как оказалось, заключила ряд сомнительных сделок с хунтой в Ирландии и Флориде. К сожалению, эти деловые связи привели к тому, что заводы в Балтиморе и Каракасе, работая под прикрытием экологических норм, разработанных самой «Форчун-100», стали виновниками беспрецедентного заражения окружающей среды токсинами.
Фил Стрингер, Дэвис Эплбай, Фред Туги, Бил Смит, Джек Спрингер далеко не полный перечень имен, которые носил Вил в своих перевоплощениях. Вскоре он сбился со счета и перестал запоминать роли, которые ему довелось сыграть, и проблемы, которые удалось разрешить. Иногда он выполнял задания по поручению руководства Холдэйна, иногда действовал по своему усмотрению. На первый взгляд, большинство заданий могли показаться незначительными, однако на самом деле все они были связаны с глобальными проблемами и требовали глобального решения. Доктор Фрост, удалившийся от дел лет десять назад, оказался, как это ни грустно, прав: двадцать первый век стал для человечества временем ужасных испытаний. Бабочка, порхающая над цветком в Сиднее, вызвала чудовищный торнадо в Монреале, а результаты выборов в местном школьном комитете в Ларедо, что в Техасе, привели к геноциду в Мозамбике.
Шли годы, но мир не менялся в лучшую сторону. Вил начал опасаться, что ни он сам, ни те, кто, как и он, прошли обучение в Верхнем и Нижнем Холдэйне, а затем были отобраны для проекта «Homo nova», не в состоянии спасти человека от созданной им же самим невероятно запутанной и сложной системы высокоразвитой технологической цивилизации. Усилий десятка человек было просто недостаточно.
Только тогда Вил понял, что доктор Фрост обманул его он не окончил школу в Холдэйне. Он и сейчас все еще продолжал в ней учиться, но только факультативно.

Вил открыл глаза. Он сидел в шикарном кресле за массивным, полированным столом в строгом, официальном кабинете. На стене напротив висели, выстроенные в ряд, портреты отцов страны и видных политиков. Отложные жесткие манжеты сорочки от «Брукс Бразерс» скрывали его запястья. Он мог бы не подходить к зеркалу и не читать записку, которую держал в холеных пальцах с идеально ухоженными ногтями, чтобы догадаться, в кого он перевоплотился. Он прекрасно знал, кем стал. Однако до того, как записка превратилась в пепел, он все же успел бросить на нее взгляд:


Видеодром
Тема
Дмитрий Караваев
Знакомые миражи

В предыдущем «Фантариуме», отвечая на вопросы и пожелания читателей, мы пообещали рассказать о том, как сопрягаются архитектура и фантастика. В качестве первого шага попробуем это сделать на примере кинематографа.
Дело было так. В XXI веке в Америке разразилось страшное землетрясение, из-за которого Калифорния и Невада просто сползли в Тихий океан. На обломках своего континента американцы построили новую, трехъярусную, цивилизацию, В заоблачной выси был создан город для финансовой и интеллектуальной элиты; на поверхности суши остались жить мутанты и изгои общества. Что касается нормального, «среднестатистического» населения, то его переселили в подводный мегаполис «Нью-Анджелес», где всем был обеспечен необходимый набор жизненных благ, но категорически запрещено все, что связанно с порочными наклонностями: азартные игры, распитие спиртного, внебрачный секс. Стремясь «погреть руки» на этих запретах, мафия организовала индустрию подпольных развлечений в том числе, стала нелегально ввозить в подводный город сексапильных андроидов женского пола
Если кому-то покажется, что это сюжет, достойный Джона Карпентера или Ридли Скотта, то он будет разочарован; несмотря на глобальные масштабы действия (целых три «города будущего» на обломках Калифорнии и Невады), речь идет всего лишь о малобюджетном боевике серии «В» «Охотник за андроидами» (Droid Gunner) Фреда Олена Рэя, мелькнувшем на периферии экрана в 1995 году. Кстати, не там ли, в эпизоде, где герои борются с потоком воды, хлынувшим через пробоину в обшивке подводного города, в кадре заметен наконечник садового шланга? Впрочем, нет. Это в «Городе под покровом моря» Ирвина Аллена, пилотном фильме американского телесериала начала 70-х
Подобная «некорректность» в отношении картины Рэя простительна по одной понятной причине: в фильмах последних тридцати лет мы видели столько похожих друг на друга «городов будущего», что попросту перестали их различать.

Проект архитектора Ланга
Немое кино к строительству таких городов относилось куда как осторожнее. Во всяком случае, мы не знаем о попытках экранизировать «Город Солнца» Томазо Кампанеллы или «Воспоминания о 2500-м годе» Луи-Себастьяна Мерсье, Первым и по-своему непревзойденным архитектором кинофантастики стал немец Фриц Ланг. Отправившись в 1924 году набираться опыта в Голливуд, он, действительно архитектор по образованию, был поражен видом небоскребов Манхэттена, открывающимся при приближении к Нью-Йорку с океана. Воспроизвести исполинские постройки с помощью декораций было нереально. Хотя и для Голливуда, и для последующих фильмов самого Ланга («Нибелунги») строились поистине грандиозные конструкции высотой более 20 метров, для «Метрополиса» (1926) было найдено принципиально иное решение. Группа художников и макетчиков, возглавляемых О.Хюнте, Э.Кеттельхутом и К. фолбрехтом, создала трехмерные макеты экспрессионистских небоскребов с перекинутыми между ними мостами и опоясывающими их автострадами. Благодаря системе зеркал, помещенных перед объективом камеры («метод Шюфтана»), удалось добиться впечатления дистанции и масштабности.
Идея «социальной вертикали» города будущего, впоследствии растиражированная десятками фильмов, впервые была заявлена именно в «Метрополисе». В роскошном саду на крыше небоскреба наслаждается жизнью богач Фредер. У подножия высотных зданий, в стилизованном под старинный немецкий коттедж домике, живет демонический ученый Ротванг. В катакомбах, «городе тьмы», расположены гигантские машины и жилища пролетариев. Здесь же для рабочих есть и подземная церковь. По роману-сценарию Теи фон Гар-боу в Метрополисе присутствует еще и храм для богатых, архитектура и служба которого совмещают черты культа Молоха и Шивы, однако в фильм этот эпизод не вошел.
Кроме чудовищных подземных конвейеров техническими атрибутами города будущего являются воздушный транспорт, «телеглаз» и автоматические двери в доме Ротванга и, пожалуй, все. Переоценив роль «малой авиации», Ланг да и не он один не смог предугадать, какое значение в жизни городского организма 2000 года будут иметь наземный транспорт, электронные средства связи, уличное освещение, реклама.

Эвритаун и Шангри-Ла
Одним из первых фильмов, созданных под явным влиянием «Метрополиса», стала английская лента «Предательство на высшем уровне» (1929) Мориса Элви, однако сам взгляд на город будущего в этой экранизации театральной пьесы интересен разве что большой декорацией тоннеля под Ла-Маншем, оформленной в духе ланговского конструктивизма. Тем не менее англичане все-таки составили конкуренцию Лангу в 1936 году, десять лет спустя после «Метро-полиса», на экраны вышел фильм Уильяма Камерона Мензиеса «Грядущее» по сценарию Г.Уэллса.
В фильме Мензиеса город будущего с символическим названием «Эвритаун» показан трижды. Действие фильма начинается в 1940 году. Мы видим городскую площадь, как две капли воды похожую на лондонскую Оксфорд-Серкус, мирная предрождественская суета которой прерывается сигналом воздушной тревоги и авианалетом. 1966 год последствия войны ужасны. Площадь превращена в развалины, изможденные и искалеченные люди не могут добраться до госпиталя, а на ступенях разрушенного кинотеатра стоит представитель новой власти Вождь в шлеме с черным плюмажем. Издали, из перспективы, образованной двумя разрушенными колоннадами, появляется странный летательный аппарат, на котором прибывает будущий спаситель цивилизации авиатор Джон Кабал. После его победы наступает эра технического прогресса, плодом которой становится все тот же Эвритаун в 2036 году. Это утопический подземный город с архитектурой в духе модерна 30-х годов. По стенам отделанных белой штукатуркой зданий движутся прозрачные лифты, мощные лампы имитируют солнечный свет, действует международное телевидение, ученые и отцы города готовят к запуску космический корабль. Последний кадр фильма показывает их стоящими возле огромного телескопа на зеркале которого видна продвигающаяся в космосе яркая точка.
Фильм Мензиеса был редким и полноценным примером научной фантастики. Тогда же, в 30-е годы, в США был создан довольно неуклюжий гибрид «сайнс фикшн» и мюзикла музыкальная комедия «Только представьте» Дэвида Батлера. По ходу действия герой, умерший в 1930 году, воскресал в 1980-м и оказывался в Нью-Йорке будущего, где проникал в команду космического корабля, направлявшегося на Морс. Нью-Йорк восьмидесятых был создан с помощью макетов небоскребов из папье-маше и небрежно разрисованного «небосвода». Движение городских аэропланов регулировалось светофорами, а все жители города носили имена-шифры J-21,LN-18 и т. д.
В 1937 году сказочно-утопический образ города будущего возник и в другой голливудской картине романтико-приключенческой фантазии американца Фрэнка Копры «Потерянный горизонт», поставленной по одноименному роману Джеймса Хилтона. Затерянный в Тибете город Шангри-Ла был представлен пышной декорацией с белыми стенами, бассейнами, отражающими кроны нависающих деревьев, огромными лестничными маршами и колоннадами, эффектно подсвеченными на фоне вечернего неба.

Тучи над солнечным городом
Кино 40-х годов не баловало зрителей фантастическими сюжетами, зато в литературе именно в это десятилетие под влиянием суровых военных и послевоенных реалий родилась более чем пессимистическая антитеза сказочному «Городу Солнца» город «Большого Брата» из знаменитого романа Д.Оруэлла «1984». Первая, телевизионная, экранизация романа была сделана на ВВС в 1954 году. Сразу же за ней последовал кинофильм Майкла Андерсона по общему признанию, еще менее удачный, чем телеверсия. Мрачный мир тоталитарной диктатуры будущего был воссоздан весьма пресно и примитивно пожалуй, единственным его характерным атрибутом стали «подглядывающие» телевизоры в домах горожан. Забегая вперед, скажем, что спустя 30 лет режиссер Майкл Рэдфорд и художник Аллан Камерон сумели исправить этот недостаток. В их экранизации Оруэлла урбанистический пейзаж будущего напоминает нечто среднее между концлагерем и свалкой: на фоне разрушенных фабрик и жалких жилищ-клоповников бродят отчаявшиеся голодные люди, а с экрана огромного телемонитора на них взирает контролирующий всех и каждого «Большой Брат».
Примечательно, что 1984 год стал временем действия и одной из знаменитых антиутопий 60-х фильма «Альфавилль» Жана-Люка Годара. Оставаясь верным принципам «документального реализма», Годар снял свой город будущего в ночном Париже. Мрачные пустынные улицы, пульсирующие неоновые лампы, искаженные оптикой сооружения (в частности, здание телерадиокомпании ORTF и виадук Отей) создавали весьма колоритный образ враждебного, механистического мегаполиса.
«Альфавилль» и другую близкую ему по стилю антиутопию 60-х «451° по Фаренгейту» Трюффо, можно без устали критиковать за минималистский, чтобы не сказать примитивный, подход к изображению мира будущего. Однако их стилистика объяснима: в отличие от довоенных времен, общество 60-х испытывало жадный интерес не столько к прогностическим картинам будущего, сколько к тому, чтобы под маской будущего увидеть гипертрофированное настоящее. Отсюда повышенный спрос на фантастическую сатиру и гротеск, апофеозом которых, уже на заре 70-х, стал «Заводной апельсин» Кубрика. В 1971 году, когда фильм появился на экранах, гротескный образ Лондона будущего с сюрреалистическим молочным баром «Корова», испоганенными и изуродованными подъездами коммунальных домов, с вакханалией насилия и садизма еще воспринимался как предсказание, но уже десять лет спустя ни у кого не возникало ощущения, что это «город за горизонтом».
Впрочем, даже в философской антиутопии городской пейзаж стал обретать более причудливые черты. В 1976-м в Голливуде, был экранизирован роман У.-ф. Нолана и Д.-К. Джонсона «Бегство Логана». Видимо, учтя ошибки своей экранизации Оруэлла, режиссер М. Андерсон и студия «Юнайтед Артисте» отнеслись к созданию облика фантастического города более серьезно. Для эпизодов в технополисе «под куполом», где в полной изоляции от природной среды проживает горстка землян, управляемых искусственным интеллектом, были выстроены большие декорации и применены достаточно сложные для того времени спецэффекты, позже удостоенные «Оскара». Город, соединяющий в своей концепции идеи райской обители и камеры смертников, мог вместить лишь ограниченное число жителей, поэтому все, кто достигал 30-летнего возраста, проходили через мистический ритуал «перерождения», а на самом деле смертной казни. Огромный ритуальный зал с «каруселью», на которой поднимают в воздух, а затем взрывают облаченных в зловещие маски 30-летних жертв, стал одним из самых эффектных образов фильма.
Городскую инфраструктуру дополняли подземные катакомбы, тюрьма для несовершеннолетних, гигантские резервуары для водорослей, предназначенных в пищу горожанам. Новым словом в фильмах такого жанра стали и картины пустынного, «постапокалиптического» Вашингтона, куда Логан и его подруга Джессика попадают после бегства из-под купола.

Градостроитель Лукас
Несмотря на все свои достоинства и новации, фильм Андерсона так и остался в тени. И даже не из-за того, что этих новаций было все-таки маловато, а из-за «Звездных войн» Лукаса которые вышли в прокат годом позже и провозгласили начало нового стиля в мировой кинофантастике. Логично предположить, что в фильме, содержащем «протоплазму» всех образов и идей жанра на десятилетия вперед, не обошлось и без «города будущего».
Формально да. Уже в первой половине фильма мы видим Хана Соло и Люка Скайуокера в космическом порту планеты Тэтуин. По своему внешнему облику и укладу жизни этот портовый город представляет собой довольно странный симбиоз североафриканского поселения в пустыне и небольшого американского городка эпохи освоения Дикого Запада. Одноэтажные здания из светлого камня со сферическими крышами-куполами, торговые улочки с аркадами уживаются с вестернизированными салунами, где прожигают жизнь представители всевозможных рас и планет. Кстати, снимались «тэтуинские» эпизоды именно в Северной Африке (Тунис) и Америке (калифорнийская Долина Смерти). Набросав несколькими мазками этот колоритный фон, Лукас не стал особо утруждать себя его проработкой. Если проблемы городских транспортных средств (скользящие над самой поверхностью «летающие лодки») и охраны порядка (имперские патрули) для него, чисто сюжетно, еще представляли какой-то интерес, то такая «проза», как обеспечение города энергией, водой, продовольствием, наличие в нем административного центра и зоны отдыха, даже устройство космического порта, осталась за кадром.
Город на пл
·
·
·

Приложенные файлы

  • doc 7552354
    Размер файла: 2 MB Загрузок: 0

Добавить комментарий