221. Актуальные проблемы филологии и педагогической лингвистики, 2017, № 2. The third part of our quantitative analysis aims at literary works of earlier and modern drama


Чтобы посмотреть этот PDF файл с форматированием и разметкой, скачайте его и откройте на своем компьютере.
ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ
ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ
«СЕВЕРО-ОСЕТИНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ КОСТА ЛЕВАНОВИЧА ХЕТАГУРОВА»
ГЛАВНЫЙ РЕДАКТОР:
доктор филологических наук, профессор
Т. Ю. ТАМЕРЬЯН
(Владикавказ, Россия)
ЗАМЕСТИТЕЛЬ ГЛАВНОГО РЕДАКТОРА:
доктор филологических наук, профессор
С. Г. ВОРКАЧЕВ
(Краснодар, Россия)
ОТВЕТСТВЕННЫЙ СЕКРЕТАРЬ:
кандидат филологических наук, профессор
М. С. ДЗЕДАЕВА
(Владикавказ, Россия)
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:
Аликаев Р. С.,
докт. филол. наук, проф. (Нальчик, Россия);
Алимурадов О. А.
, докт. филол. наук, проф. (Пя
тигорск, Россия);
Арутюнян Н. Л.,
докт. филол. наук, доцент (Ереван, Армения);
Араш Голандам Карим,
Ph. D., Prof. (Решт, Иран);
Гацалова Л. Б.
, докт. филол. наук, проф. (Владикавказ, Россия);
Дирк Кемпер,
Ph. D.,
Prof. (Хильдесхайм – Москва, Германия – Россия);
Кравченко А.
докт. филол. наук, проф. (Иркутск, Россия);
Красина Е. А.,
докт. филол. наук, проф. (Москва, Россия);
Кунавин
докт. филол. наук, проф. (Владикавказ,
Россия);
Лу Тинтин
, канд. филол. наук, доц. (Пекин, Китай);
Манаенко Г. Н.,
докт. филол. наук, проф. (Ставрополь,
Россия);
Маслова В. А.,
докт. филол. наук, проф. (Витебск, Беларусь);
Меликян В. Ю.,
докт. филол. наук, проф. (Ро
стов-на-Дону, Россия);
Мишатина Н. Л.,
докт. пед. наук, проф. (Санкт-Петербург, Россия);
Сенько Е.
В.,
докт. филол.
наук, проф. (Владикавказ, Россия);
Штулайерова А.,
Ph. D., проф. (Банска-Быстрица, Словакия);
Тахохов Б. А.,
докт. пед. наук, проф. (Владикавказ, Россия);
Теркулов В. И.,
докт. филол. наук, проф. (Донецк, Украина);
Тирадо Р. Г.,
докт.
филол. наук, проф. (Гранада, Испания);
Фидарова Р. Я.
, докт. филол. наук, проф. (Владикавказ, Россия);
Чудинов А. П.,
докт. филол. наук, проф. (Екатеринбург, Россия);
Черняк М. А.
, докт. филол. наук, проф. (Санкт-Петербург, Россия);
Шимуля
Р.,
Ph. D., Prof. (Белосток, Польша).
УЧРЕДИТЕЛЬ:
ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ
ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ «СЕВЕРО-ОСЕТИНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
ИМЕНИ КОСТА ЛЕВАНОВИЧА ХЕТАГУРОВА»
Основан в 2000 году.
Журнал выходит ежеквартально.
Зарегистрирован Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий
и массовых коммуникаций (Роскомнадзор).
Свидетельство о регистрации средства массовой информации ПИ №ФС 77-66320 от
01.07.2016 г.
Зарегистрирован Международным центром стандартной нумерации сериальных изданий
(International Standart Serial Numbering – ISSN) с присвоением международного стандартного номера
ISSN 2079-6021 от 10.05.2010 г.
Журнал включен в Перечень российских рецензируемых научных журналов,
в которых должны быть опубликованы основные научные результаты диссертаций на соискание
ученых степеней доктора и кандидата наук.
Материалы журнала регулярно размещаются на платформе Российского индекса научного
цитирования (РИНЦ) Российской универсальной научной библиотеки (http://elibrary.ru)
и на странице официального сайта ФГБОУ ВО «СОГУ» (www.philjournal.nosu.ru).
Подписной индекс в Объединенном каталоге «Пресса России» – 35192.
E-mail: [email protected]
При перепечатке материалов ссылка на журнал обязательна. Все права защищены.
Ответственность за сведения, представленные в издании, несут авторы.
Информационная продукция для детей старше 18 лет.
Плата за публикацию статьи в журнале не взимается.
© ФГБОУ ВО «Северо-Осетинский государственный университет имени К. Л. Хетагурова», 2017
Лексическая система русского языка в контексте историко-генетического подхода
Потебни...........................................................................................................................
Метафоризация на начальном этапе исцеления в психотерапевтическом дискурсе (на
материале английского языка)................................................................................................
Англо-американская языковая экспансия в дискурсе СМИ.................................................
Спортивный дискурс в системе институциональных видов дискурса.................................
Контраст как композиционно-стилистический принцип организации речи в публично-по
литической коммуникативной сфере: исторический аспект.................................................
Адаптация к собеседнику как составляющая позитивной коммуникации: конститутивные
признаки....................................................................................................................................
ГУЛЯЕВА M. A.
Позитивная роль в условиях социального взаимодействия (Positive functioning of refusal
Концепт «Свобода» в югоосетинской политической действительности.............................
Вербальная репрезентация понятия «жизнь»: концептуально-аксиологический аспект...
Что есть родина?: Идея патриотизма в русской лингвокультуре.........................................
Концепт
в югоосетинском политическом дискурсе и способы его языковой репре
зентации...................................................................................................................................
Осетинский застольный этикет (на материале паремиологии)...........................................
Особенности детской языковой картины мира как способа восприятия и организации
знаний о мире на примере фрагмента художественного произведения............................
КОКОВА А. В.
Социолингвистический аспект концептуализации деловой женщины в русской языковой
картине мира............................................................................................................................
ШЕВЧЕНКО В. Д.
Культурные аспекты репрезентации еды (Cultural Aspects of Food Representation)..........
112
Фразеологизм как гендерный экспликатор: культурно-цивилизационный аспект..............
117
Онимы в фразеологии
Выражение определенной/неопределенной длительности в современном русском языке
Лексические средства выражения начала действия в современном русском языке (на
материале романа М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита»)...............................................
Ономасиологический и полевой подходы к изучению аббревиатурных слов....................
Модели антропоцентрической метафоры у существительных трудовой деятельности в
русском и английском языках (на материале лексикографии)............................................
НАБАТИ ШАХРАМ
Субпризнаки как показатели главных семантических линий дифференциации языковых
единиц в русском языке..........................................................................................................
МАДАЙЕНИ АВАЛ АЛИ, СЕЙЕД-АГАИ РЕЗАИ СЕЙДЕ МОХАННА
Анализ способов образования эвфемизмов, связанных с темой «смерть» в русском и
персидском языках..................................................................................................................
Методы перевода советизмов на персидский язык на материале романа М. А. Булгакова
«Мастер и Маргарита»...............................................................................................................
Принцип отбора языковых реалий для русско-персидского словаря литературных реалий
СИДОРОВА Т. А.
Проблема взаимоотношения значения и смысла в художественном тексте.....................
Проблема портрета в художественной литературе..............................................................
ШЕВЧЕНКО Е. С.
Драматургическое новаторство В. Хлебникова.....................................................................
ШТУЛАЙТЕРОВА АЛЕНА
Восклицательный знак – стилистический и психологический сигнал в стиле художе
ственной литературы (Exclamation mark – stylistic and psychological signal in literary style)
Иноязычное образование в вузе: проблемы, методы, ресурсы перспективы....................
ЯКОВЛЕВА А. Н., СЕРГУЧЕВА С. В.
К вопросу об обучении произношению немецкого языка студентов-билингвов саха (Zur
Frage der Ausspracheschulung im Deutschunterricht von Studenten)....................................
ЯВОРЧИКОВА ЯНА, ВАЙДИЧКОВА РЕНАТА
Уровень навыков чтения билингвов: взаимосвязь самооценки скорости и точности чте
ния на продвинутом уровне
(Reading Literacy of Bilinguals: Correlation between Self-As
sessment, Speed and Accuracy of Reading at Advanced Level)..............................................
Информация для авторов.......................................................................................................
Lexical system of the Russian language in the context historical-genetic approach of A.
Metaphorization at the initial stage of healing in psychotherapeutic discourse (on the material
English and American language expansion in mass-media discourse......................................
Sports discourse in the system of institutional types of discourse.............................................
Contrast as a stylistic compositional principle of text organization in public-political commu
Adaptation to the interlocutor as part and parcel of positive communication: constituent feature
GULYAEVA M. A.
Metaphorical concept “Freedom” in the political reality of
Verbal representation of the notion Life: conceptual axiological aspect....................................
Concept «Nation/People» in the south Ossetian political discourse and the way of its ver
balization..................................................................................................................................
KALASHNIKOVA L. V.
Peculiarities of children linguistic world view as the way of perceiving and world knowledge
KOKOVA A. V.
Sociolinguistic aspect of a businesswoman conceptualization in the Russian language picture
SHEVCHENKO V. D.
Cultural Aspects of Food Representation..................................................................................
112
117
Onyms in Phraseology..............................................................................................................
Lexical means of expressing the beginning of action in the modern Russian language (based
Models of anthropocentric metaphors formed by nouns of work activities in Russian and
NABATI SHAHRAM
Sub-signs as indicators of the main semantic lines in differentiation of linguistic units in
MADAYENI AVAL ALI, SEYED-AGAY REZAI SEIDE MOHANNA
Analysis of ways to formation death euphemism in Russian and Persian Languages..............
Methods of translation Sovetisms in Persian language on the material of the novel “Master
and Margarita” of M. Bulgakov...................................................................................................
Dramatic innovation of V. Khlebnikov........................................................................................
ŠTULAJTEROVÁ ALENA
YAKOVLEVA A. N., SERGUCHEVA S. V.
On the question of training of pronunciation of the bilingual-students Sakha in German lessons
JAVORСHIKOVA JANA, VAJDICHKOVA RENATA READING
Literacy of Bilinguals: Correlation between Self-Assessment, Speed and Accuracy of Reading
at Advanced Level.....................................................................................................................
УДК 811.161.1
Н. В. Пятаева,
Стерлитамакский филиал Башкирского
государственного университета, г. Стерлитамак, Россия
В статье на основе историко-генетического подхода к языковым явлениям, разработанного представителя
ми Харьковской лингвистической школы и теоретически воплощенного в работах А.А. Потебни, рассматрива
ется история становления и развития синонимичных этимологических гнезд *
- и *
- от праславянского до
современного состояния.
Результатом исследования послужило установление круга глагольных основ: ем-, -ьм-, им-, -я- и бер-, бере-,
бре-, бор-, бир-, бьр-, бр-, значения которых определили направления семантического развития синонимичных эти
мологических гнезд *
- и *
. Параллельное существование этих гнезд привело к образованию группы глаголов
приобщения объекта с ядерной семантикой ‘брать, взять’, состоящей из трех рядов: 1) глагольные пары, пред
ставляющие действие приобщения объекта как единый акт с указанием на результат (яти – имати, възяти
– възи
мати и др.), 2) пара имати –
мати, представляющая действие приобщения объекта как акт неопределенно-дли
тельный, 3)
глагол бьрати, который обозначает не только ‘брать’, что сближает его с имати//
мати, но и ‘соби
рать’. Исследование синонимичных корневых групп в семантическом и словообразовательном отношении позволи
ло также реконструировать в их структуре незафиксированные историческими словарями лексемы: *вьсеприяти
‘принимать, встречать каждого, всякого’, *възбирати – многократный глагол к възбьрати, *прибьрати ‘набрать
дополнительно к имеющемуся’, *бременити ‘налагать груз, тяжесть, бремя’, *обременяти ‘отягощать’.
Автор надеется, что намеченные в статье пути динамического описания синонимичных этимологических
гнезд будут способствовать обнаружению еще непознанных закономерностей развития и функционирования лек
сики русского языка.
Ключевые слова:
лексическая система, историческая лексикология, синхрония и диахрония, словообразова
тельные, корневые и этимологические гнезда.
Введение
Обзор литературы
. Харьковская лингвистическая школа – одно из направлений отече
ственного языкознания второй половины
в., представители которого (А. А. Потебня, Д. Н. Овсяни
ко-Куликовский, А. В. Ветухов, А. Г. Горнфельд, М. А. Колосов, Б. А. Лезин, А. В. Попов, М. Г. Халан
ский, В. И. Харциев, И. И. Срезневский и др.) исследовали язык в широком культурном и историческом
контексте, изучая происхождение и развитие языков и словесности в связи с историей народа, исследо
вали фонетические и грамматические особенности восточнославянских языков в их эволюции, собира
ли и изучали фольклор и художественные ценности, составляющие достояние национальной культуры.
Наиболее значительные достижения школы связаны с деятельностью профессора Харьковского уни
верситета, члена-корреспондента Петербургской Академии наук А. А. Потебни, который разрабатывал
теорию происхождения и развития языка, историческую грамматику, семасиологию, поэтику, историю
литературы, занимался фольклором и этнографией, исследовал вопросы взаимодействия языка и мыш
ления, языка и нации. Ученый последовательно проводил идею изучения истории употребления слов
и процесса исторического развития конкретного языка, делая выводы об исторических изменениях в
характере языкового мышления данного народа и человечества в целом. Историко-генетический под
ход к изучению языковых явлений, разработанный А. А. Потебней [4–9], в дальнейшем содействовал
развитию отечественной семасиологии, исторической лексикологии и этимологии и не утратил своей
актуальности в современных историко-лингвистических исследованиях.
Методы и результаты исследования
. В статье представлены результаты сравнительного исследо
вания синонимичных этимологических гнезд с общеславянскими корнями *
- и *
- ‘брать, взять’ в
русском языке на основе историко-генетического подхода к исследованию лексической системы языка,
предполагающего в качестве наиболее важных и перспективных исследование изменений в системе
лексических групп, объединяемых общностью корня. Обращение к истории корневых групп позволяет
подойти к решению основной задачи современной исторической лексикологии – описанию лексики
того или иного языка в целом как развивающегося явления, определению качественных (собственно
семантических) и количественных изменений в словарном составе языка на всем протяжении его раз
вития. Исследования подобного рода могут носить как синхронный, так и диахронический характер: на
синхронном срезе изучаются словообразовательные (СГ) и корневые гнезда (КГ), в диахронии чрезвы
чайно актуально изучение этимологических гнезд (ЭГ), позволяющее раскрыть все изменения (фоне
тические, морфологические, семантические), происходящие в лексическом гнезде на протяжении его
исторического развития.
Значительный интерес как для исторического словообразования, так и для исторической лексико
логии представляет проблема взаимодействия синонимичных лексических гнезд в системе языка. Ис
следования российских ученых [1; 2; 3; 11 и др.] показывают, что изучение каждого отдельного слова в
ряду синонимов помогает установить сдвиги в употреблении его лексико-семантических вариантов, но
часто не дает возможности выяснить причины этих сдвигов и определить условия и типы семантиче
ских изменений. Изучение всего лексического гнезда на фоне его синонимов дает такую возможность.
Выбор указанных ЭГ в качестве объекта исследования обусловлен следующими их особенностями:
1) корни *
- и *
-, формирующие этимологические гнезда, принадлежат к древнейшему славянско
му корнеслову и имеют индоевропейское происхождение, ср.: лат. ē
‘покупать’,
eximere
‘вынимать, отнимать’; умбр.
‘получение’,
‘покупка, приобретение’; нем.
‘брать’; староангл.
‘брать’; старонорв.
‘брать’; лит.
‘брать’,
‘вынуть,
изъять’; праславянский корень *
- генетически продолжает и.-е. *
- ‘нести, поднимать’: др.-инд.
‘несет, приносит’
‘добыча’; сскр.
‘ноша, тяжесть’; арм.
‘несу’;
греч. φέςω ‘несу’, φέςμα ‘ноша, плод во чреве’; лат.
ō ‘носить, нести’,
‘стельная корова’;
‘ноша’,
‘рождение’; 2) корни характеризуются высокой актуальностью и исключи
тельным богатством лексики во всех славянских языках за счет словообразовательной способности и
активности семантической деривации в порождении новых слов и значений – они включают лексику,
принадлежащую самым разным семантическим полям, ср.: ст.-слав.
‘брать’,
‘иметь’; сербохорв.
‘брать, собирать’; словен.
‘брать, хватать’; чеш.
‘брать, хватать’; польск.
ąć ‘схватить, взять, поймать; начать’; русск.
емкий
‘вместительный’; укр.
‘хваткий, ловкий, проворный, быстрый’; блр.
‘взять, схватить’ и др.; ст.-слав.
обр
’, избирати;
болг.
бреме ‘
ноша, тяжесть
’, берач ‘
тот, кто берет; собиратель
сербохорв.
‘беременная’,
берило ‘
корзина для сбора фруктов
‘нагружать, обременять’,
‘брать’; польск.
‘груженый, отягощенный’; общевост.
берем
связка, охапка, тяжесть, тюк
беремя, брачка
‘ухват’; блр.
беремо
‘ноша в обхват руками’,
‘брать, хватать’; 3) об общности
и пересечении значений в развитии этих двух корней свидетельствует наличие в современном русском
языке супплетивного видообразования между глагольными рефлексами:
взять
Более того, исследуемые ЭГ, связанные синонимическими отношениями, входят в более сложный
семантический ряд, определяемый нами как
лексико-семантическая парадигма
, опорные слова кото
давать → дать → брать → взять → иметь → нести → давать
объединены последовательно
стью выражаемых ими значений, содержащих общие семы ‘приобщаемый объект’ и ‘действие субъек
та, направленное на приобщаемый объект’. Семантическое пересечение этих лексем обусловлено син
кретизмом значений древних корней, к которым они восходят: и.-е. *
ō- имел значения ‘дать//давать’,
‘брать’, ‘нести’ (ср. проявление связи значений ‘давать’ и ‘брать//взять’ в болгарском идиоматическом
сочетании
имам вземане – даване ‘
иметь общие дела с кем-либо
); и.-е. *
- ‘нести’ в праславянском
развивает значение ‘брать’, становясь синонимичным индоевропейскому *
- ‘брать//взять’, который
позднее приобретает значение ‘иметь’, существующее параллельно с изначальным на всем протяжении
истории русского и родственных славянских языков. Пересечение значений в рефлексах опорных слов
этой генетической парадигмы можно наблюдать в современных славянских языках. Так, наличие до
полнительной семы ‘нести’ отмечено в значениях глаголов корневой группы *
‘покинуть
какое-либо место, отправляясь в путь’, разг. ‘поехать, пойти в каком-либо направлении’ (МАС
: 235);
‘дойти, доехать, добраться до кого-либо’ (Даль
: 455), а также в семантике глаголов, принадле
жащих лексическим гнездам *
- и *
- в родственных славянских языках: болг.
добера се
‘добраться,
дойти, доехать’,
емна
поема
‘отправиться куда-либо’; польск
‘добраться’,
браться’
ę ‘
собраться, уйти, отправиться, убраться’. Ср. проявление семантики ‘перемеще
ние в пространстве’ в современном СГ с вершиной
нести
вознестись
высок. ‘подняться вверх, ввысь’
(МАС
: 259),
донестись
разг. ‘быстро доехать, добежать, домчаться’ (МАС
: 580),
нестись
‘очень
быстро двигаться, перемещаться, мчаться’ (МАС
: 663),
перенестись
разг. ‘стремительно перебежать,
переехать, перелететь через что-либо, куда-либо; примчаться’;
пронестись
‘быстро пройти’ (МАС
унестись
‘быстро удалиться, умчаться’ (МАС
: 678), а также в невозвратных формах
донести
‘быстро донести, доставить, домчать’ (МАС
: 579),
нести
‘быстро, стремительно передвигать, мчать’
(МАС
В общевосточнославянском языке праслав. *
- и *
- закономерно продолжаются в
- (
емати
- (
възьму
- (
), -
- (
) и
- (
беру
- (
беремя
- (
набременити
бор
- (
боръ
- (
бирывати
- (
- (
). В этот период состав лексических гнезд значи
тельно расширяется (по данным «Материалов для словаря древнерусского языка» И. И. Срезневского,
Словаря древнерусского языка
вв. и Словаря русского языка
вв., ЛГ *
- включает
около 600 слов, ЛГ *
- – более 200) в связи с появлением новых значений и образований, ставших
мотивирующими основами, каковыми явились перечисленные выше глагольные основы. Их значения
определили направления семантического развития синонимичных ЭГ *
- и *
-, параллельное суще
ствование которых привело к образованию группы глаголов приобщения объекта с ядерной семантикой
‘брать, взять’, состоящей из трех рядов.
Первый ряд объединяет глагольные пары, представляющие действие приобщения объекта как еди
ный акт с указанием на результат:
яти – имати
възяти – възимати
переяти – переимати
пояти – по
и другие префиксальные производные от
Второй ряд – глагольная пара

, представляющая действие приобщения объекта как
акт неопределенно-длительный. Помимо этого
обладал значением ‘иметь’, выступая в качестве
дублетной формы к
в период с
по
вв. Сохранение в одном слове нескольких значений,
возникших на разных ступенях развития языка, привело не только к омонимии (ср.
‘брать’ и
‘иметь’), но и одновременно к синонимии (
‘иметь’ и
‘иметь’), к параллелизму в
отдельных значениях с другими словами, ср.
‘брать’,
‘брать’ и
‘брать’, а следова
тельно, к противоречиям в лексической системе.
В третьем ряду представлен глагол
, который обозначает не только ‘брать’, что сближает его
, но и ‘собирать’. В древнерусских памятниках письменности
обладал невысо
кой частотностью употребления, однако в
вв. его дистрибутивные возможности и употребля
емость значительно возрастают, что становится причиной отмирания глагола
, так как дальней
шее существование его в силу указанных противоречий стало невозможным.
Каждый из указанных рядов развивал свою семантическую структуру на основе значений возглав
лявших их глаголов. Смысловая структура первого ряда сформировалась вокруг семантики глагола
‘взять, схватить, овладеть’ и отличалась богатой системой отвлеченных переносно-метафориче
ских значений, что объясняется преимущественным употреблением
и его производных в книжных
и церковнобогослужебных текстах: ‘взять, овладеть’ → ‘достигнуть, дойти’ → ‘настигнуть, ранить’,
‘взять, овладеть’ → ‘схватиться в борьбе’, ‘взять, овладеть’ → ‘обещаться, обязаться’ (
по дань
‘обязаться платить дань’), ‘взять, овладеть’ → ‘приняться, начать делать что-либо’ (
пути ятис
‘отпра
виться в путь’,
бегу ятис
‘обратиться в бегство’), ‘взять, овладеть’ → ‘овладеть, охватить (о болезни,
несчастии)’, ‘взять, овладеть’ → ‘воспринимать (умом, слухом, зрением)’ → ‘вникать, вдумываться’ →
‘усваивать, постигать’ и т.п.
Из двух вариантных глаголов
и
‘брать, взимать’ более употребительным в памят
никах письменности

вв. был
, который встречается в памятниках письменности всех
жанров, в отличие от
, выполнявшего функции юридического и хозяйственного термина (ср.
значения его производных:
‘должностное лицо, поручитель’,
мьца
‘дополнительная плата, по
дать’,
‘щипцы, ухват’ и др.).
Глагол
встречается в древнерусских памятниках письменности с
вв. в значении
‘брать, хватать руками’, которое стало ядром семантической структуры третьего глагольного ряда.
вв. на его основе развиваются значения, конкретизирующие и уточняющие семантику при
общения объекта: ‘приобретать, присваивать’, ‘взимать, отчуждать’, ‘добывать (о горных породах)’,
‘захватывать в качестве военной добычи’, ‘брать в жены’, ‘набирать людей для выполнения каких-либо
обязанностей’.
Таким образом, к концу
в. между значениями глаголов синонимического ряда
яти – бьрати
намечаются существенные различия:
специализируется на обозначении конкретных действий
приобщения объекта, в семантическом поле глагола
преобладают переносные отвлеченно-метафо
рические значения сферы мыслительной и психической деятельности.
Второй круг смысловой структуры ЭГ *
- и *
- отмечен значениями, претерпевшими суще
ственные изменения в ходе исторического развития и потерявшими тесную связь с ядерной семанти
кой приобщения объекта. В ЭГ *
- – это смысловой центр ‘иметь, обладать, располагать чем-либо’
), производные значения которого (‘содержать, заключать в себе’ → ‘быть какого-либо размера’,
‘держать что-либо в каком-либо состоянии’ → ‘считать кого-либо кем-либо’) постепенно утрачивают
сему ‘приобщенный объект’, связывающую значение глагола
с семантикой ‘брать, взять’. В ЛГ
- таковым является смысловой центр
‘брак, брачные отношения’.
Два смысловых центра, семантика которых определена значениями деэтимологизированных лексем
‘отборный, отличный, превосходный’ и
паукъ
‘паук’, находятся на периферии ЭГ *
По происхождению слово
(→ русск.
связано с общеславянским глаголом *
(ср. ст.-слав.
‘извлечь, изъять, вынуть’, русск.
изъять
), который, в свою очередь, является префик
сальным производным от праслав. корнеслова индоевропейского происхождения *
(*
) ‘брать,
хватать’. Основа *
- с необычным сочетанием -
- вместо -
- образовалась под влиянием форм
причастий настоящего времени на -ę-
- // -
-. Модель развития семантики слова
в истории
русского языка можно представить так: ‘брать, хватать’ → ‘брать изнутри чего-либо, вынимать, выби
рать’ → ‘выбранный; избранный’ → ‘составляющий исключение, необыкновенный, т.е. такой, которого
можно выбрать, выделить из ряда подобных по особым, исключительным признакам’ → ‘отличающий
ся утонченной соразмерностью форм, отвечающий требованиям тонкого художественного вкуса’ → ‘то,
что соответствует представлению об утонченной красоте, что воплощает красоту’.
Внутреннюю форму слова
паукъ,
по данным древней славянской и европейской мифологии, состав
ляют такие его качества, как искусство прядильщика и ткача, хитрость и ловкость охотника, жадность и
жестокость, поэтому более оправданной
представляется этимология слова
паук
, предложенная в статье
Г. Скляренко [10], который возводит его к общеславянскому этимологическому гнезду *
-, продол
Этимологические словари русского языка М. Фасмера и П. Я. Черных возводят его к праслав. *
ъ, образованному с
помощью приставки *
- от *ọ
ъ, корневой гласный которого претерпел следующие преобразования:
> ọ >
>
. Ввиду
наличия у паука кривых ног, указанные словари в качестве родственных праславянскому *
ъ приводят греч. öγχος ‘загнутый
назад зубец стрелы; крюк стрелы; загиб; угол; крючок’, ср. того же корня αγχων ‘локтевой сгиб; локоть’, вообще ‘рука’; лат.
‘кривой’, ‘крюк, крючок’, поэт. ‘якорь’,
‘криворукий’; др.-инд. аŋ
// аŋ
`ђ ‘изгиб, крюк’,
‘сгибает’ (и.-е. корень
- ‘сгибать, гнуть’).
жающему индоевропейский корень *
- и заложенную в нем семантику ‘брать, хватать’: *
ъ //
ъ < *
, *
ọ < *
, *
ọ. Таким образом, семантическое развитие лексемы
паук
можно
представить следующей схемой: ‘брать, хватать’ → ‘взять, схватить, поймать’ → ‘тот, кто ловит, хвата
ет; ловец, охотник’ → ‘паук’.
На периферию ЛГ *
- переместился смысловой центр ‘ноша, тяжесть, груз; младенец в утробе
матери’, продолжающий древнюю индоевропейскую семантику ‘нести, ноша; приносить потомство’,
которая распределяется между исконными –
беремя
бережая
‘беременная’ – и старославянским –
брем
– вариантами. Причем конкретное значение ‘связка, охапка, тяжесть’ закрепляется за др.-русск.
беремя,
употребляемым преимущественно в книжной и деловой письменности, более общее значение
‘все, что гнетет, давит, тяготит’ – за цслав.
брем
Семантическое развитие определило структуру этимологических гнезд *
- и *
-, которые в пе
риод с
по
вв. имеют в своем составе по нескольку СГ: ЭГ *
- включает 5 СГ с вершинами
имати // емати, яти, им
ти, из
щьныи, паукъ;
ЭГ *
- содержит 4 СГ с вершинами
бьрати, бракъ,
берем
, брем
Заключение
. Исследование синонимичных корневых групп *
- и *
- в семантическом и слово
образовательном отношении позволило также реконструировать в структуре указанных СГ (методом
заполнения пустых клеток в структуре параллельных словообразовательных цепочек и пар) незафик
сированные историческими словарями лексемы: *
вьсеприяти
‘принимать, встречать каждого, всякого’,
възбирати
– многократный глагол к
възбьрати
, *
‘набрать дополнительно к имеющемуся’,
бременити
‘налагать груз, тяжесть, бремя’, *
обременяти
‘отягощать’.
Можно надеяться, что намеченные пути динамического (синхронно-диахронического) описания си
нонимичных этимологических гнезд будут способствовать обнаружению еще непознанных закономер
ностей развития и функционирования лексики русского языка, в частности, и восточнославянских язы
ков, в целом, в составе крупных лексических объединений, помогут объяснить утрату в языке тех или
иных слов и наметить возможные перспективы пополнения лексической системы новыми единицами.
Апресян Ю. Д.
Лексическая семантика: синонимические средства языка. – М.: Наука, 1974. – 367 с.
Евгеньева А. П.
Синонимические и парадигматические отношения в русской лексике // Синонимы
русского языка и их особенности. – Л.: Наука, 1972. – С. 5–22.
Кейдан В. И.
Наблюдения над словообразовательными гнездами синонимов // Проблемы структу
ры слова и предложения. – Пермь: Изд-во Пермского университета, 1974. – С. 49–51.
Потебня А. А.
О некоторых символах в славянской народной поэзии. – Харьков: Типография
«Мирный труд», 1914. – 245 с.
Потебня А. А.
Из записок по русской грамматике: в 4 т. – М.: Просвещение, 1958–1977.
Потебня А. А.
О происхождении названий некоторых славянских языческих божеств // Славян
ский и балканский фольклор. – М.: Наука, 1989. – С. 254–267.
Потебня А. А.
Слово и миф. – М.: Правда, 1989. – 624 с.
Потебня А. А.
Теоретическая поэтика. – М.: Высшая школа, 1990. – 315 с.
Потебня А. А.
Мысль и язык. – Киев: СИНТО, 1993. – 192 с.
Скляренко В. Г.
Етимолог
// Мовознавство. – 1992. – № 5. – С. 11–16.
11.
Смолина К. П.
Синонимический ряд как объект исторической лексикологии // Известия АН. Се
рия литературы и языка. – 1973. – Т.
Пятаева Наталия Вячеславовна,
доктор филологических наук, профессор кафедры русского язы
ка, Стерлитамакский филиал Башкирского государственного университета, г. Стерлитамак, Россия.
Natalia V. Pyataeva,
Sterlitamak branch of the Bashkir State University,
The article is based on the historical-genetic approach to linguistic phenomen developed by the representatives of the
Kharkov linguistic school and theoretically embodied in the works of A.
. Potebnya, the history of the formation and de
velopment of synonymous etymological nests *em- and *ber- from the Proto-Slavic to the modern state is considered.
author believes that an appeal to the history of root groups allows us to approach the solution of the main task of historical
lexicology – the description of the lexical system of language as a developing phenomenon, the deрnition of qualitative
(semantic) and quantitative changes in the vocabulary of the language throughout its development.
Studies of this kind can
be both synchronous and diachronic: at each synchronous slice, the word-forming and root nests are studied; in diachronic,
the study of etymological nests is relevant, allowing to reveal all the changes (phonetic, morphological, semantic) occur
ring in the lexical nest from the moment of its formation up to the present day.
The result of the study was the establishment of a circle of verb stems:
-, -
-, -
- and
бор
the values of which determined the directions of the semantic development of the synonymous etymological
nests *em- and *ber-.
The parallel existence of these nests led to the formation of a group of verbs involving the object with
the nuclear semantics ‘to take’, consisting of three series: 1) verbal pairs representing the act of associating an object as
a single act with an indication of the result (

възяти

възимати
2) the pair

represent
ing the act of associating an object as an indeрnitely long-term act, 3) the verb
which means not only ‘to take’,
which brings it closer to
but also ‘to collect’.
The study of synonymous root groups in the semantic and
word-formative relation also allowed the reconstruction of non-рxed historical lexemes in their structure: *
вьсеприяти
‘to
take in’, *
възбирати
multiple verb to
възбьрати
, *
‘to dial in addition to the available’, *
бременити
‘to
impose a burden’, *
обременяти
The author hopes that the ways of dynamic description of synonymous etymological nests, planned in the article, will
Key words:
lexical system, historical lexicology, synchronic and diachronic, derivational, root and etymological nests.
1. Apresyan Y. D. Leksicheskaya semantika: sinonimicheskiye sredstva yazyka. [
Lexical semantics: synon
2. Evgenyeva A. P. Sinonimicheskiye i paradigmaticheskiye otnosheniya v russkoy leksike [
Synonymic and
paradigmatic relations in Russian vocabulary
]: Sinonimy russkogo yazyka i ih osobennosti [Synonyms of the
3. Keydan V. I. Nabludeniya nad slovoobrazovatelnymi gnyozdami sinonimov [
Observations on word-build
ing nests of synonyms
]: Problemy struktury slova i predlozheniya [Problems of the structure of words and sen
4. Potebnya A. A. O nekotorykh simvolakh v slavyanskoy narodnoy poezii [
About some symbols in the
], Kharkov, 1914, 245 p.
5. Potebnya A. A. Iz zapisok po russkoy grammatike: v 4 tt. [
From notes on Russian grammar.
In 4 vol
6. Potebnya A. A. O proiskhozhdenii nazvaniy nekotorych slavyanskikh yazycheskikh bozhestv [
On the or
igin of the names of some Slavic pagan deities
]: Slavyanskiy i balkanskiy folklor [Slavic and Balkan folklore],
7. Potebnya A. A. Slovo i mif [
Word and myth
8. Potebnya A. A. Teoreticheskaya poetika [
Theoretical poetics
9. Potebnya A. A. Mysl i yazyk [
10. Sklyarenko V. G. Etimologichni rozvidki [
Etymological research
]: Movoznavstvo [Linguistics], 1992,
5, pp. 11–16.
11. Smolina K. P. Sinonimicheskiy ryad kak obyekt istoricheskoy leksikologii [
Synonymic series as an
object of historical lexicology
]: Izvestiya AN. Seriya literatury i yazyka [Proceedings of the Academy of Sci
ences. A series of literature and language], 1973,
Natalia V. Pyataeva
, Doctor of philology, Professor
Sterlitamak branch of the Federal State Budget Ed
ucational Institution of Higher Education «Bashkir State University», Russian Language Department; Sterli
Для цитирования:
Пятаева Н. В.
Лексическая система русского языка в контексте историко-гене
тического подхода А. А. Потебни // Актуальные проблемы филологии и педагогической лингвистики.
For citation:
Pyataeva, N. V.
(2017). Lexical system
of the russian language in the context historical-ge
netic approach of
A. A. P
Aktual’nye problemy рlologii i pedagogiceskoj lingvistiki
, 2, pp. 9–15 (In
УДК 81’233
А. А. Багаева,
ГОУ Гимназия «Альбион»,
г. Цхинвал, Южная Осетия
Настоящая статья посвящена выявлению и исследованию метафорических моделей как основных рычагов
воздействия на психическое сознание человека на материале англоязычного психотерапевтического дискурса.
Высокой продуктивностью применения метафор пользуются 7 видов, представленных 18 моделями, используе
мых в целях метафоризации процесса очищения и излечения на уровне визуализаций и аффирмаций:
метафора пи
щевого поведения, пищевая, инструментальная, растительная, метафора очистительных работ, метафора
ограничения и визуализации
Выявляются причины возникновения и интерпретация метафорических моделей.
Фиксируются основные тактики и стратегии психотерапевтического дискурса и его значимость.
Ключевые слова:
психотерапевтический дискурс; метафора; теория метафоры; метафорические модели;
психотерапевтическое воздействие метафоры; стратегия и тактика дискурса.
Введение.
Эпоха глобализации и радикальные перемены в мире, приводящие к колоссальным, эмо
циональным взрывам, психическим нагрузкам и стрессам, обусловили необходимость глобального изу
чения сложнейшего феномена коммуникаций, представленных многообразием дискурсивных практик.
Усваивая общепринятые представления о модели мира, люди создают свой образ реальности, свой мир,
свои представления о ценностях и индивидуализированную интерпретацию объективной реальности.
Однако субъективная реальность, выстроенная индивидом, совершенно не соответствует жизненным
реалиям. Конечным результатом моделирования реальности является человеческая речь – дискурс, ко
торая выражает объективную форму психической реальности.
Изучение феномена коммуникации и многообразие дискурсивных практик требует комплексного
подхода, и психолингвистика как наука полностью отвечает этим требованиям.
Умение выделять основы личностных концепций и моделей, которые лежат в основе психологических
трудностей и проблем, является определяющими целями и задачами психотерапевтической помощи.
Учитывая субъективный характер психотерапевтического дискурса, терапевтам требуются различ
ные тактики и техники, стратегической целью которых является эффективное налаживание значимых,
личностных взаимоотношений, способствующих эффективному целительству. Однако в данном дис
курсе нет абсолютной истины вне отношений терапевта и клиента. Психотерапевту заранее неизвестны
приемы или тактики, которые будут работать в данном конкретном случае. Пробуя различные подходы,
он использует, по выражению Н. Ф. Калиной, «слепую тактику» или «эмпирические блуждания» [6].
Используются механизмы рефлексии, которые рассматриваются в потоке создания текстов и денота
тивных и коннотативных смыслов. Подчеркивается важность контекста «здесь и сейчас», остановки
во времени, когда участникам дискурса удается проникнуть за денотативные значения текста и его
подтекст – коннотативные смыслы. Рассказывая свою жизненную ситуацию, клиент создает текст с
денотативными значениями. Используя очевидные бессознательные мотивы, терапевт заставляет его
погрузиться в контекст «здесь и сейчас». Для осознания и понимания контекста происходит переключе
ние с денотативных значений на коннотативные. Общаясь с клиентом, психотерапевт задается единой
стратегической целью – помочь клиенту улучшить значимые для него взаимоотношения.
Несмотря на единство целей психотерапии, на различие концепций подходов, альтернативных пред
ставлений, все терапевты стремятся помочь клиентам стать самостоятельными, независимыми, цель
ными и уверенными в себе и верящими в людей.
По мнению философа Мартина Бубера, общение терапевта с клиентом должно характеризоваться
открытостью, взаимной заинтересованностью, т. е. отношениями «Я и Ты» [8].
Карл Роджерс считает, что терапия эффективна только в том случае, когда он присутствует в этих
отношениях как личность, а не как исследователь. Не менее важным аспектом он считает переживание
опыта субъекта изнутри, при этом сохраняя собственную индивидуальность. Только в этом случае, пере
живая подлинный опыт встречи личностей, можно рассчитывать на психотерапевтический эффект [10].
Дискурс как устойчивая форма эпистемологической практики был сформулирован в 60–70-е годы на
основе лингвистики, психоанализа, философии языка и логики.
Разнообразие объектов дискурса обширно. Это политические, идеологические, социокультурные,
этносоциальные, захватывающие различные стороны и аспекты человеческой жизни: от дискурса ве
щей (Ж. Бодрийяр), советского политического дискурса (П. Серио, В. А. Чудинов) до дискурса транс
грессивной сексуальности (Ж. Делез).
В качестве единого объекта в дискурсе выступают две модели – лингвистическая и психологиче
ская. Лингвистическая модель определяет дискурс как объект, с которым сталкивается исследователь,
изучающий субъекта речи и языка. Психологическая модель предполагает презентацию языкового кон
ституирования субъекта.
Язык обеспечивает возможность воспроизведения значений и смыслов своими уникальными со
ставляющими синтаксиса, семантики и прагматики.
Психотерапевтический дискурс является объектом больше психологии, чем лингвистики. Опираясь
на принцип субъектности, он изучает не столько систему языка, сколько высказывания и речевые акты,
проявляемые в поступках личности. Это не только обмен информацией, но и владение коммуникатив
ной ситуацией, которая предполагает вмешательство и воздействие на собеседника, меняя при этом
систему его представлений, мыслей и поведения.
Свойства окружающего мира, человеческие чувства и переживания, а также значение и смыслы
каждой субъективной психической реальности предоставляют психике такие моделирующие средства,
как язык и культура.
Исходя из исследований В. И. Карасика, психотерапевтический дискурс представляет собой «специ
фическое общение психолога с группой людей, страдающих заниженной самооценкой, испытывающих
трудности в общении с окружающими и находящихся поэтому в состоянии эмоционального диском
форта. Различные депрессивные состояния, из которых такие люди самостоятельно выйти не могут,
имеют тенденцию перерастать в различные психические отклонения» [7, с. 239].
Отмечается также, что
данный вид общения играет немаловажную роль в выработке самоконтроля при выражении эмоций,
разрушающих личность человека.
Важная особенность психотерапевтического дискурса заключается в том, что психотерапевты часто
пытаются завуалировать свои цели, используя метафоризацию (т. е. приобретение словом метафориче
ского значения), особую интонацию и другие способы воздействия на сознание клиента. Метафора при
меняется как инструмент терапевтического воздействия, причем в качестве метафоры выступают целые
тексты. В этом случае можно говорить о терапевтической метафоре, определяемой как «риторически
релевантная субституция, порождающая рефлексию над содержанием и смыслом текста» [4, с. 124].
Психотерапевтический дискурс метафоричен в принципе, что сближает его с поэзией и художе
ственной прозой. Метафора позволяет «уловить индивидуальность конкретного предмета или явления,
передать его неповторимость» [2, с. 348]. Она предоставляет данному виду дискурса «определенную
технику номинации» [2, с. 352], «концептуализирует картину мира» [13]. Метафоры оказывают мощное
воздействие на клиента психотерапии, заставляют интенсивно работать воображение, создают новую
реальность, полностью исключают прямой посыл индивиду, усугубляющий его внутреннюю негатив
ную настроенность и смоделированную им же психическую реальность.
Следуя идеям Н. Ф. Калиной, широкое распространение метафор связано с особенностями чело
веческой психики, в частности, «с нейродинамическими механизмами обработки информации в коре
больших полушарий мозга. Хотя сенсорная информация поступает в систему психики в различных
формах, определяемых модальностью (качеством) восприятия зрительной, слуховой, тактильной и
т.
п., в процессе использования, переработки и хранения она приобретает единую природу» [6, с. 272].
Метафора же есть то, что лучше всего соединяет и связывает несоотносимые аспекты реальности.
Метафора необходима для понимания, вот почему она так часто прослеживается в человеческой ком
муникации.
Другие причины высокой плотности употребления метафор в рассматриваемом нами дискурсе ко
ренятся в ее семиотической природе. Н. Д. Арутюнова перечисляет следующие свойства метафоры:
слияние в ней образа и смысла; контраст с обыденным названием или обозначением сущности пред
мета; категориальный сдвиг; актуализация случайных связей (ассоциаций, коннотативных значений и
смыслов); несводимость к буквальному перефразированию; синтетичность и размытость, диффузность
значения; допущение различных интерпретаций, отсутствие или необязательность мотивации; апелля
ция к воображению или интуиции, а не к знанию и логике; выбор кратчайшего пути к сущности объекта
Обзор литературы. Методы.
Материалом исследования послужили текстовые фрагменты англоя
зычного психотерапевтического дискурса. В основе методологического и теоретического исследования
лежат фундаментальные труды отечественных и зарубежных ученых, представляющих различные от
расли науки (лингвистику, психологию, философию) [Арутюнова Н. Д. 1990, 1999; Калина Н. Ф. 1997,
1999; Карасик В. И. 2004; Lakoff G. 2003 и др.].
Результаты и дискуссия.
Негативные эмоции и деструктивные убеждения субъекта, нарушающие
представления о себе, становятся причиной его физических недугов и эмоциональных проблем.
Один из психотерапевтических подходов, представленных в пособии для самостоятельного исцеле
ния Луизы Хей «You heal your life», предполагает самопомощь через позитивное мышление и систему
правильных установок, т. е. аффирмаций. Человек сам несет ответственность за события в своей жизни.
Эта основная идея книги отсылает нас к внутреннему «Я», убеждая нас в том, что наша сила – в нашем
уме и в наших руках и не надо искать ее извне. Используя метафорические модели, Луиза Хей действу
ет на сознание субъекта, заставляя его встать на путь выздоровления.
Основываясь на теории о том, что каждая мысль может творить будущее и создавать жизненный
опыт – «every single thought creates our future», – нами было исследовано и выявлено 7 видов метафор,
представленных 18 моделями.
Американская психологическая школа исходит из того, что абсолютно любая ситуация в жизни за
висит только от самих людей, от сопутствующих мыслей.
Негативные мысли отрицательно сказывают
ся на нашем здоровье и являются первоисточником многих заболеваний как физического, так и духов
ного тела. Первый этап на пути к выздоровлению – это избавление, очищение от отрицательных мыс
лей, т. е. «умственная диета». Данная теория нашла свое отражение в
пищевой метафоре
of thoughts
», в
инструментальной
Your mind is a tool you can use anyway you can
», в
метафоре
пищевого поведения
представленной моделями «
dieting from negative thoughts
Посредством
растительной метафоры
, представленной моделями
«the soil you plant in is your
subconscious mind
, «the whole new experience is in this tiny seed
наше подсознание отождествляется с
почвой, в которую мы сажаем растение, семя – новая аффирмация. Весь наш новый жизненный опыт
сосредотачивается на этом крошечном семечке (на подсознании). Мы поливаем его аффирмациями, ос
вещаем светом позитивных утверждений, пропалываем, удаляя негативные мысли, появившиеся у нас.
Процесс очищения является очень длительным и болезненным. И для его эффективности надо сде
лать ревизию своих мыслей, привести свои мысли в порядок. Данная теория послужила источником по
явления
метафоры очистительных работ
Cleaning ones mental house
», «
mental housecleaning
go through my mental rooms and examine the thoughts and beliefs in them. Some I love, so I polish and shine
them and make them even more useful. Some I notice need replacement or repair, and I get around to them as
I can. Some are like yesterday’s newspapers and old magazines or clothing that’s no longer suitable. These I
either give away or toss into the trash, and I let them be gone forever
Необходимо также избавиться от так
называемых «ограничивающих убеждений», что выражено
метафорой ограничения
. Например:
Очень часто убеждения, приобретенные в детстве, по-прежнему живут в нашем внутреннем ребен
ке. Эти убеждения заставляют нас проявлять излишнюю суровость к себе. Луиза Хей утверждает, что
внутри нас, несмотря на то, сколько нам лет, прячется маленький ребенок, который нуждается в любви
и поощрении. Полюбив своего внутреннего ребенка, мы сможем по-настоящему полюбить себя и на
чать жить в гармонии с самим собой, освободиться от внутренних блоков, излечиться. Эта идея нахо
дит свое отражение в
метафоре визуализации
. Посредством визуализации мы общаемся с нашим
внутренним ребенком. «
Look deeply into this little child’s eyes
», «
See the longing that is there
», «
Hold it with love and tenderness », «put the children into your heart
Заключение.
Суть механизма использования метафорических образов в психотерапевтическом дис
курсе состоит в выявлении нового содержания в обычных вещах, вследствие чего у субъекта возника
ет возможность извлекать из метафоры то содержание, которое соответствует его миропониманию и
видению проблем. Язык метафор пробуждает творческие ресурсы воображения, раскрывает творче
ский потенциал, связывает семантическое пространство психолога и клиента, задействует механизмы
бессознательного и облегчает осознание системы отношений между субъектами, снижает воздействие
негативных эмоций, тем самым стирая эмоциональные блоки, предшествующие излечению нашего фи
зического и духовного тела, вследствие чего создаются новые личностные значения и экзистенциональ
Арутюнова Н. Д.
Теория метафоры – М., 1990.
Арутюнова Н. Д.
Язык и мир человека. – 2-е изд., испр. – М.: Языки русской культуры, 1999. – 896 с.
Белянин В. П.
Введение в психолингвистику. – М.: ЧеРо, 1999. – 128 с.
Бушев А. Б.
Психотерапевтическая риторика: монография / А. Б. Бушев, А. К. Зиньковский,
Г.
Агкацева. – Тверь: ООО «Изд-во «Триада», 2013. – 256 с.
Лингвистическая психотерапия. – Киев, 1999. – 155 с.
Калина Н. Ф.
Основы психотерапии. Семиотика в психотерапии. – М.: Рефл-бук; К.: Ваклер,
Языковой круг: личность, концепты, дискурс. – М.: Гнозис, 2004. – 239 с.
Мартин Бубер.
Я и Ты. – М., 1993. – 43 с.
9. Портал психологических изданий PsyJournals.ru – attachment:/117/33628_full.shtml [Интент-ана
лиз психотерапевтической речи К. Роджерса. Случаи Герберта, Глории и Джен. – Консультативная пси
хология и психотерапия. – 2010. – № 4].
Роджерс К.
Взгляд на психотерапию. Становление человека / общ. ред. и предисл. Е. И. Исени
ной. – М.: Прогресс, Универс, 1994.
11.
Свирепо О. А., Туманова О. С.
Образ, символ, метафора в Современной психотерапии. – М.: Изд-
во Института Психотерапии, 2004. – 270 с.
Тамерьян Т. Ю., Цаголова В. А.
Номинативное поле социоперсонального концепта
Kanzlerin An
– канцлер Ангела Меркель // Политическая лингвистика. – 2013. – № 4. – С. 151–155.
Lakoff G., Johnson M.
Metaphors we live by. Johnson. – London: The University of Chicago press,
Hay/ You Can Heal Your Life, Ch., 1984, 1987. Р. 10–140.
Hoffman R.
Some implications of metaphor for philosophy and psychology of science // The ubiquity
of metaphor. – Amsterdam, 1985. – Р. 327.
http://www.pstext.ru/ptess-540-1.html.
https://ru.wikipedia.org/wiki/Хей,_Луиза.
http://www.cluber.com.ua/lifestyle/samorazvitie-lifestyle/2015/01/26-istselyayushhikh-myisley-ot-lui
Багаева Анна Альбертовна
, преподаватель английского языка, ГОУ Гимназия «Альбион»
Хетагурова, г. Цхинвал
Южная
Осетия
Anna A. Bagaeva,
Tskhinval, South Ossetia
The article deals with the identiрcation and investigation of metaphorical models as the main tools of in�uence on
human’s mental mind based on the English-language psychotherapeutic discourse. The most frequently mentioned meta
phors are characterized by 7 types aiming at the metaphorization of the process of healing by means of visualization and
afрrmations: the metaphor of food behavior, food, instrumental, plant, metaphor of cleaning works
, metaphor
of limitation
and visualization
The main reasons of the origin and the interpretation of the given discourse are also mentioned as well
Kew words:
Psychotherapeutic discourse; metaphor; Theory of metaphor; Metaphorical models; Psycho-therapeutic
1. Arutyunova N. D. Teoriya metafory [
], Moscow, 1990, p. 6.
2. Arutyunova N. D. Yazyk i mir cheloveka [
Language and the world of man
] N. D. Arutyunova, 2-e izd.,
ispr. [
Languages of Russian Culture
], Moscow: Yazyki russkoj kul’tury, 1999, 896 p.
3. Belyanin V. P. Vvedenie v psiholingvistiku V. P. Belyanin. [
Introduction to psycholinguistics
], Moscow:
4. Bushev A. B. Psihoterapevticheskaya ritorika: monograрya [
Psychotherapeutic rhetoric: monograph
B. Bushev, A. K. Zin’kovskij, M. G. Agkaceva, Tver’: OOO «Izdatel’stvo «Triada
» [
Publishing house
Triada
5. Kalina N. F. Lingvisticheskaya psihoterapiya [
], Kiev, 1999, 155 p.
6. Kalina N. F. Osnovy psihoterapii. Semiotika v psihoterapii [
Fundamentals of psychotherapy. Semiotics
] N. F. Kalina, M.: Re�-buk
Vakler
7. Karasik V. I. Yazykovoj krug: lichnost’, koncepty, diskurs [
Language Circle: Personality, Concepts,
8. Martin Buber. Ya i Ty [
I and You
], Moscow, 1993, 43 p.
9. Portal psihologicheskih izdanij PsyJournals.ru – attachment:/117/33628_full.shtml [Intent-analiz psiho
terapevticheskoj rechi K. Rodzhersa. Sluchai Gerberta, Glorii i Dzhen. – Konsul’tativnaya psihologiya i psi
hoterapiya, 2010, no 4]
(The content analysis of the psychotherapeutic speech of K. Rogers. Cases of Herbert,
10. Rodzhers K. Vzglyad na psihoterapiyu. Stanovlenie cheloveka / obshch. red. i predisl. E. I. Iseninoj [
look at psychotherapy. The formation of man
11. Svirepo O. A., Tumanova O. S. Obraz, simvol, metafora v sovremennoj psihoterapii [
The image, sym
], Moscow: Izdatel’stvo Instituta Psihoterapii, 2004, 270 p.
12. Tamer’yan T. Yu., Cagolova V. A. Nominativnoe pole sociopersonal’nogo koncepta Kanzlerin Angela
Merkel – kancler Angela Merkel’ [
Nominative рeld of the socionic concept Kanzlerin Angela Merkel – Chan
cellor Angela Merkel
13. Lakoff G., Johnson M. Metaphors we live by / G. Lakoff, M. Johnson, London: The University of Chi
14. Louise L. Hay/ You Can Heal Your Life, Ch.: 1984, 1987, pp. 10–140.
15. Hoffman R. Some implications of metaphor for philosophy and psychology of science. In: The ubiquity
of metaphor, Amsterdam, 1985, 327 p.
http://www.pstext.ru/ptess-540-1.html,
https://ru.wikipedia.org/wiki/Hej,_Luiza,
http://www.cluber.com.ua/lifestyle/samorazvitie-lifestyle/2015/01/26-istselyayushhikh-myisley-ot-lui
Anna A. Bagaeva,
Teacher of English language, State Educational Establishment Gymnasium «Albion»
named after K. L. Chetagurov, Tskhinval, e-mail:
Для цитирования:
Багаева А. А.
Метафоризация на начальном этапе исцеления в психотерапевти
ческом дискурсе (на материале английского языка) // Актуальные проблемы филологии и педагогиче
ской лингвистики. 2017. № 2. С. 16–21.
For citation:
Bagaeva A. A.
(2017).
etaphorization at the initial stage of healing in
discourse (оn the material of the english language).
Aktual’nye problemy рlologii i pedagogiceskoj lingvistiki
УДК
В. В. Катермина
Кубанский государственный университет,
г. Краснодар, Россия
В статье рассматриваются языковые заимствования в масс-медийном дискурсе. Язык функционирует в об
ществе, которое закономерно развивается и поэтому постоянно нуждается в языковой поддержке и отражении
изменений, а значит, стимулирует языковые процессы. Лексические заимствования являются одним из источ
ников образования новых слов. Их изучение позволяет проследить сложность языковых процессов, переплете
ние внутренних и внешних явлений в языке, воздействие последних на различные звенья в языковой структуре.
Новообразования в средствах массовой информации вызывают особый интерес исследователей, поскольку именно
в этой сфере слово должно обладать экспрессивностью, привлекать внимание аудитории. В статье подчеркива
ется, что в результате описания заимствований выявляются концептуальные ценности данного народа с опорой
на их менталитет
Ключевые слова:
аимствования, неологизмы, язык, культура, дискурс СМИ, функции СМИ, тематическая
классификация.
When a country adopts a language,
Когда страна заимствует язык,
она его преобразует.
Дэвид Кристал
Введение.
Современное российское общество переживает в последние десятилетия один из самых
интересных и насыщенных периодов своей истории, что, несомненно, отражается и на языке, потому
что язык, на котором говорит общество, развивается и изменяется вместе с ним. Одним из ведущих
направлений развития современного русского языка является использование и освоение большого ко
личества новой лексики, в основном иноязычной и заимствованной, однако следует помнить, что изме
нение русского языка в общем и языка русскоязычных СМИ в частности не ограничивается процессами
заимствования из иностранных языков. Современное поколение читателей является свидетелями появ
ления в составе языка многочисленных терминов, многие из которых постепенно переходят из разряда
терминов в класс общеупотребительных слов. Следует отметить, что русский язык изменялся на протя
жении всего периода своего развития: изменялись грамматические структуры, фонетическая система,
алфавит, какие-то элементы заимствовались, что-то, напротив, становилось архаизмами, одни и те же
слова и структуры переходили из официального в неофициальный, разговорный стиль и наоборот. Од
нако с конца XX – начала XXI вв. процессы изменения языка идут особенно интенсивно, и на первый
план выходят две взаимосвязанные тенденции: интенсивные языковые заимствования (в основном из
английского языка и его американского варианта) и внедрение в язык СМИ, а следовательно, и в язык
повседневного общения.
Теоретическая основа темы и результаты эмпирического исследования. Проникновение англициз
мов в лексико-семантическую систему русского языка на современном этапе характеризуется особой
масштабностью и интенсивностью, использование англоязычных элементов становится узуально за
крепленной нормой в речи и письме [2]. Англицизмы встречаются не только в узкопрофессиональных
сферах (например, в компьютерных технологиях), но и получили широкое распространение практи
чески во всех областях жизнедеятельности современного русского человека: СМИ, политике, деловой
сфере, сфере развлечений, пищевой промышленности, индустрии красоты и здоровья, музыке, художе
ственной литературе и проч.
Как известно, лексические заимствования являются одним из источников образования новых слов.
Их изучение позволяет проследить сложность языковых процессов, переплетение внутренних и внеш
них явлений в языке, воздействие последних на различные звенья языковой структуры.
Было установлено, что заимствования, попадая в язык-рецептор, обязательно подвергаются раз
ного рода изменениям (фонетическим, морфологическим, семантическим) в соответствии с законами
русского языка. Различия в звуковом строе, грамматике, семантико-словообразовательных свойствах,
существующие между русским языком и тем, откуда приходит слово, ведут к тому, что чужое слово
подвергается постепенному процессу ассимиляции.
Процесс заимствования крайне неоднороден и носит не сугубо языковой характер: он связан со мно
гими экстралингвистическими факторами, которые являются либо катализатором поступления новых
слов в лексическую систему языка-реципиента, либо становятся причиной обособления и относитель
но автономного существования того или иного фрагмента лексической системы языка.
Вступая в языковые взаимодействия, люди образуют языковую среду, специфическую для опреде
ленного коллектива в определенный момент времени. С другой стороны, языковая деятельность носит
опытный характер, что означает поддержание определенных языковых традиций, их рекурсивный ха
рактер. Интерпретация языковых знаков протекает с опорой на индивидуальный и социальный языко
вой опыт, который в совокупности с непосредственной окружающей средой (контекстом в широком
смысле слова) позволяет конструировать значения в процессе языковых взаимодействий. Другими сло
вами, человек, как правило, использует в своей речи или в письме такие слова и выражения, которые
он уже слышал или читал; и наоборот, способен понять то, что уже знакомо. Значение новой языковой
единицы формируется с опорой на контекст за счет опоры на уже знакомые единицы (иносказание,
определение и др.). Создание новых номинаций также осуществляется на основе определенного языко
вого опыта, так как «креативность в основном проявляется в выборе неких форм из числа готовых» [3,
с. 74], т. е. тех, опыт взаимодействий с которыми уже имеется.
Средства массовой информации – «технологии и институты, через которые централизованно рас
пространяется информация и другие формы символической коммуникации крупным, гетерогенным и
географически рассеянным аудиториям; одна из существенных форм распространения и бытия массо
вой культуры» [4, с. 29]. Иными словами, это институты, занимающиеся “adaptation and distribution of
information” («обработкой и распространением информации»), предназначенной для массовой аудито
рии [5, с. 11] (здесь и далее пер. наш).
Целью масс-медиа считается «донесение до потребителя / аудитории отражения реального мира» [1,
133]. Существование разнообразных форм представления информации мотивирует выделение следу
ющих функций, реализуемых дискурсом СМИ: 1) информативная; 2)
регулятивная, включающая в себя
идеологическую функцию и функции социального контроля и манипуляции общественным сознанием;
образовательная; 4) развлекательная; 5) фатическая; 6) рекламная [1, с. 133].
Отражая общество,
масс-медиа также является инструментом представления некой «собственной» реальности, являю
щейся “interplay between readers and writers” («взаимодействием между читателями и писателями») [4,
12], т. е. реальности, несущей на себе влияние автора текста, ожиданий и речевых навыков массового
читателя и других условий, в том числе факторов рынка. Ученый отмечает, что любой масс-медийный
текст должен содержать то, что “would sell to audiences” («сможет быть продано аудитории») [4, с. 12].
В качестве иллюстраций приведем несколько примеров английских неологизмов, взятых с сай
та Cambridge
Dictionaries Online Blog,
и примеры их употребления на сайтах
нтернет-источников.
Основой для выбора именно этих англоязычных заимствований послужил принцип тематической клас
сификации. Нам были отобраны единицы, охватывающие как можно более широкий спектр тематиче
ских наименований.
Слово – не единственное, но наиболее доступное и действенное оружие политиков. То, что говорят
и как говорят политические деятели, представляет интерес научного и прикладного характера.
Так, единицы с суффиксом
раскрывают приверженность тем или иным политическим взглядам,
выдвигаемым политическим деятелем или группой (партией). Несложно отметить и существующую
тенденцию именовать данную идеологию в честь придерживающихся ее политических представителей
(Thatcherism, Blairism, Putinism). К этому ряду также следует отнести и недавно появившуюся единицу
Trumpism (
Trumpism – the views and cultural and political statements of Donald Trump – взгляды и культур
ные и политические заявления Дональда Трампа).
В Америке стартовала новая система, имя которой «трампизм». Это значит больше американ
ского изоляционизма, больше популизма во внутренней и внешней политике, дружба Вашингтона с
такими «борцами за демократию», как Владимир Путин. Это означает ослабление НАТО и холодные
отношения с Евросоюзом», – пишет Ярослав Маковский на сайте польского журнала «Polityka»
Трампизм… он про неподконтрольность, про новые ритуалы, про новые медиа и новую достовер
ность. … Трампизм переформатирует внутриэлитные отношения со скоростью закраски карты по
бед. Графство за графством. Штат за штатом
Наше внимание также привлекли следующие заголовки:
«Трампизм и путинизм в Европе» (Джуди Демпси)
«Трампотня и трампизмы»
Не менее интересным случаем может служить лексема «блинг-блинг»
(Bling-bling – expensive or
gaudy jewelry worn in excessive amounts; a �ashy or tasteless display of wealth – дорогостоящие или бро
ские украшения, которые носятся в чрезмерно больших количествах; безвкусный показ богатства)
С одной стороны, в
ети можно встретить названия магазинов косметики и аксессуаров Bling-blings
(название дано на английском языке во множественном числе). Содержание данных магазинов не со
всем точно отражает дефиницию данного термина.
На страничке
ейсбука дается не только реклама товаров, но и приглашение на многочисленные
мастер-классы, причем в рекламе последних можно встретить большое количество заимствованных
слов (мейк, консиллер, бронзер и другие) [11].
С другой стороны, понятие «блинг-блинг» расширило свое значение и стало обозначать «уличный
стиль», чему свидетельством статья в
нтернете под названием «Что такое «уличный стиль, или блинг-
блинг»?» [13].
Уличный стиль – раскованный и спортивный, он пришел к нам из США. Уличный стиль родился в
негритянских гетто и в настояшее время широко распространен среди фанатов и исполителей рэпа
и хип-хопа. Этот стиль ассоциируется с социальным и культурным протестом, а его радикальность
наводит на мысль о бунте. Столь раздражающий любого интеллигентного человека граффити тоже
является проявлением уличного стиля.
Несмотря на свой аскетизм, уличный стиль или блинг-блинг сегодня не является прерогативой не
благополучных слоев общества, благодаря которым он, собственно говоря, появился. На самом деле,
почитатели этого стилевого направления носят фирменную и очень недешевую одежду с акцентом
на дорогие и броские украшения. Демонстрация богатства является для них символом общественного
признания и успеха.
Уличный стиль, или блинг-блинг взяли на вооружение и трансформировали под свои потребности
различные группы людей: реперы, обычные фанаты моды, геи, скейтбордисты, любители паркура и
многие-многие другие.
– Приверженцы уличного стиля с особым трепетом относятся к предметам high-tech вроде крос
совок BW, Аir Мах или Requin с пузырьками воздуха или амортизаторами.
– Фанаты уличного стиля являются поклонниками некоторых консервативных марок, таких как
ВuгЬеггу или Lacoste, и не боятся совмещать их с другими молодежными марками
– Уличный стиль предпочитает также Adidas, Puma, Nike или Reebok.
Как уже говорилось – блестящее, то, что сразу бросается в глаза, тоже является отличительной
чертой блинг-блинга. Его даже несколько отождествляют со скандальной роскошью: массивные золо
тые цепи с кулонами в форме доллара или евро, бриллиантовые серьги, тяжелые перстни и красивые
золотые часы, фирменные очки, дорогие машины и пр. Доведенный до крайности, этот стиль может
создать образ а ля «гангстер рэп», который будет вызывать страх и неприязнь у окружающих
Мир спорта пополнился новым понятие – брога
(Broga™ – a type of yoga designed to appeal to men –
вид йоги, целевой аудиторией которой являются мужчины)
Показательно, что одной из первых статей в
нтернете нами было обнаружено сообщение, в кото
ром объясняется название данного термина.
Что такое брога?
Брога представляет собой микс традиционной йоги с высокоинтенсивным интервальным тренин
гом и силовыми упражнениями. … нужно было придумать соответствующее название. «Я начал ду
мать: брат, братан, брога» То, что нужно!»
Именно английское слово “bro”
(used for talking in a friendly way to a man or boy – используется для
дружеского обращения к мужчине или мальчику)
отлично соответствует русскому слову «братан», чем
и объясняются следующие заголовки статей, в которых данный вид йоги передается через эпитеты
«мужественный» и «настоящий».
«Брога – мужественная йога для парней!»
«Брога – йога для настоящих мужчин»
Буказин
(Bookazine – a
– сочетание книги и журнала; публикация, соединяющая в себе элементы книг и журна
лов)
– еще одна единица, появившаяся сравнительно недавно.
Она, по-видимому, не нашла широкого применения, так как в
ети нами было встречено только одно
сообщение, касающееся данного термина. Тем не менее в нем достаточно емко объясняется, что значит
данное явление.
Вышел в свет первый российский буказин.
Спецвыпуск журнала «ДОМ» под названием «Строим баню» вышел в свет в необычном формате
буказина. Этот гибрид журнала и книги давно известен на западе, а российские читатели впервые по
знакомятся с ним сейчас. «Книго-журнал» на 164 страницах формата А5 подробно и последовательно
рассказывает, как построить и оборудовать баню своими руками за 10 дней
Термин «апитуризм» используется в
нтернет-пространстве достаточно часто (
Apitourism – tourism
that is centered around bees and bee-related activities – вид туризма, в основе которого лежат занятия,
связанные с пчелами).
В названиях статей может присутствовать как само название термина с минимальным его объясне
нием, так и различные описания, настраивающие читателя на желание не только прочитать статью до
конца, но и попробовать этот вид туризма:
Апитуризм – организация экскурсий на пасеку.
Агротуризм может стать хорошим источником дополнительного дохода. А точнее, одно из его
направлений – апитуризм
Новый маршрут апитуризма в Словении.
В Словении новый апитур приглашает посетителей на пасеки и АПИ-оздоровительные центры
одновременно с дегустацией меда и прекрасного медового хлеба и тортов можно поправить свое здо
Релаксация по-деревенски.
Апитуризм – самое новое направление зеленого (сельского) туризма. Больше всего он порадует лю
бителей меда
Результаты.
Итак, новообразования в средствах массовой информации вызывают особый интерес
исследователей, поскольку именно в этой сфере слово должно обладать экспрессивностью, привлекать
внимание аудитории, для чего зачастую конструируются лексические единицы, способные выполнить
определенную коммуникативную задачу. При этом именно СМИ и оказываются распространителем
новообразования, средством его популяризации.
Средства массовой информации остаются мощным инструментом воздействия на людей, источ
ником и действенным средством формирования мировосприятия населения. Они усиливают культур
но-языковую конвергенцию: слова, обозначающие и отражающие политические, экономические, куль
турные и социальные потрясения, номинирующие новые технологии, научные открытия, обновления
стиля жизни, спортивные события, культурные перекосы в виде поп-культуры, тенденции в моде и т.
молниеносно абсорбируются другими языками.
Дубских А.
Масс-медиальный дискурс: определение, характеристики, признаки // Вестник
ЮУрГУ. Серия: Лингвистика. – 2014. – № 1. – С. 131–136.
Крысин Л. П.
Лексическое заимствование и калькирование в русском языке последних десятиле
тий // Вопросы языкознания. – 2002. – №
Кубрякова Е. С.
В поисках сущности языка: Когнитивные исследования / Ин-т. языкознания
РАН.
Conboy M.
The Language of Newspapers: Socio-Historical Perspectives. – London: Continuum, 2010.
Lorimer R., Scannell P.
Mass communications: a comparative introduction.
– Manchester: Manchester
http://dictionaryblog.cambridge.org/tag/neologisms.
11.
https://www.facebook.com/BlingBlingsSpb.
http://www.parniok.ru
http://www.parniok.ru/?id 294&mod boards.
16. nv.ua. 31 января 2017.
www.funpress.ru.
Катермина Вероника Викторовна,
доктор филологических наук, профессор, Кубанский государ
ственный университет, г. Краснодар, Россия.
Veronika V. Katermina,
Kuban State University, Krasnodar, Russia
The article is devoted to the analysis of linguistic borrowings in the discourse of mass-media. The language functions in
the language which develops as a system, so it constantly needs support in the language and the re�ections in the changes
which stimulates linguistic processes. Lexical borrowings are considered to be one of the sources of formation neologisms.
Their study gives an opportunity to trace a complexity of linguistic processes, mixture of intra- and extralinguistic phenom
ena in the language, the in�uence of the latter on different links in a language structure. New vocabulary in mass-media
is of peculiar interest to scholars as a word in this sphere of life should possess expressiveness, draw the attention of the
audience. The article underlines that as a result of a description of borrowings conceptual values of the people based on
borrowings, neologisms, language, culture, mass media discourse, functions of mass media, thematical
1. Dubskikh A. I. Mass-medial’nyj diskurs: opredelenie, harakteristiki, priznaki [
Mass media discourse:
deрnition, characteristics, signs
]: Vestnik YUUrGU. Seriya: Lingvistika [Vestnik UuUrSU. Series: Linguis
2. Krysin L. P. Leksicheskoe zaimstvovanie i kal’kirovanie v russkom yazyke poslednih desyatiletij [
cal borrowing and calque in Russian of the last decades
]: Voprosy yazykoznaniya [Questions of Linguistics],
3. Kubryakova E. S. V poiskah sushchnosti yazyka [
In the search of the language identity
]: Kognitivnye
issledovaniya / In-t yazykoznaniya RAN [Cognitive researches / Institute of linguistics of Russian Academy
4. Conboy M. The Language of Newspapers: Socio-Historical Perspectives, London: Continuum, 2010,
5. Lorimer R., Scannell P. Mass communications: a comparative introduction, Manchester: Manchester
http://dictionaryblog.cambridge.org/tag/neologisms.
11.
https://www.facebook.com/BlingBlingsSpb.
. 31 января 2017.
www.funpress.ru.
Veronika V. Katermina,
Doctor of Philology, Professor, Federal State Budgetary Educational Establishment
of Higher Education. “Kuban State University”, English Philology Department, Krasnodar, e-mail: veronika.
Для цитирования:
Катермина В. В.
Англо-американская языковая экспансия в дискурсе СМИ //
Актуальные проблемы филологии и педагогической лингвистики. 2017. № 2. С. 22–27.
For citation:
Katermina V. V.
(2017).
English and american language expansion in mass-media discourse.
Aktual’nye problemy рlologii i pedagogiceskoj lingvistiki
УДК 81`42
Е. А. Новикова,
Институт иностранной филологии
Таврической академии Крымского федерального
университета имени В. И. Вернадского,
г. Симферополь, Россия
В работе схематически показана взаимосвязь фрагмента концептуальной структуры спортивного дискурса
в сопоставлении с фрагментами концептуальных структур других разновидностей дискурса. Целью работы яв
ляется демонстрация специфики взаимодействия различных типов дискурса в свете лингвокогнитивного подхода.
Данный подход предполагает изучение языковой программы в деятельности и поведении участников коммуника
ции. Для реализации поставленной цели в качестве предмета исследования были выбраны спортивный, юридиче
ский, медицинский и военный типы дискурса. В работе используется метод дискурсивного графа, который дает
возможность представить в наглядной форме синтез концептуального анализа и сопоставительного метода.
Профессиональная коммуникация является своего рода фиксацией коэффициента социальной активности и
несет в себе деятельный показатель, который предопределяет выбор концептов. Одной из актуальных задач
лингвистики последнего десятилетия является поиск методов исследования институциональных дискурсов, ко
торые дадут возможность рассмотреть не только конкретные сообщения, но и подробно изучить структуру
дискурсов, а также сделают возможным проведение детального изучения социальных, ментальных, культурных
особенностей спортивного общения. Атрибуция концептуальных доминант спортивного дискурса является од
ной из наиболее сложных задач. В качестве концептов спортивного дискурса выступают символические отобра
жения спортивного опыта социума, которые при необходимости могут быть интерпретированы в различных
семантических системах. Кроме того, данные концепты должны содержать ядро, т.
е. совокупность упоря
доченных явлений, выраженных при помощи языковых средств, которые создают эффект открытости. Таким
образом, для характеристики любого типа институционального дискурса в первую очередь следует определить
структуру содержащегося в нем ядерного концепта.
В результате исследования можно сделать вывод о том, что дискурсивные механизмы актуализируются во
внутренней форме высказываний участников коммуникации и отражают специфические черты профессиональ
ного сознания.
Ключевые слова:
институциональный дискурс, спортивный дискурс, концепт, субконцепт, когнитивное поле.
Введение.
Исследование структуры дискурса, определение его единиц и их взаимодействия как
внутри определенного вида дискурса, так и при сопоставительном исследовании различных видов дис
курса является приоритетным направлением дискурсологии. «Анализ дискурса – это лингвистическая
дисциплина, исследующая три основных вопроса: таксономию дискурсов, дискурсивную структуру и
дискурсивные факторы, влияющие на более локальные явления» [8, с. 625]. При этом необходимо от
метить важность междисциплинарного рассмотрения такого комплексного феномена, каким является
дискурс, так как «анализ дискурса мыслился как некоторый механизм, устанавливающий и обеспечи
вающий связь между языковой и социальной сферами» [9, с.
45]. Использование лингвокогнитивного
подхода при изучении дискурсивной структуры позитивно сказывается на переосмыслении традицион
ного представления о единицах, образующих когнитивную и дискурсивную парадигмы.
В рамках данной статьи под различными видами дискурса понимаются его варианты, определяемые
по профессиональному критерию и обусловливающие специфику функционирования в социальной
сфере. Данные варианты принято идентифицировать как институциональные виды дискурса. Интерес
отечественных и зарубежных лингвистов к институциональным видам дискурса вызван тем, что соци
ально-языковые исследования так или иначе затрагивают дискурсивную проблематику и отличаются
высокой степенью неоднородности. Спецификой институционального дискурса является не сообщение
о чем-либо, а построение социальных смыслов. Соответственно, дискурс является формой отражения
существования общественного института.
Институциональные дискурсы специфичны условиями регламентированного производства знания,
особым образом построенного участниками коммуникации. К основным функциям институциональ
ных дискурсов можно отнести:
– перформативную – вычленение действий, определяющих суть института;
– нормативную – установление правил поведения между институтом и социумом;
– презентационную – создание образа института и его агентов;
– парольную – установление границы между клиентами и агентами института [7, с. 144].
Обзор литературы. Методы.
Исследование дискурса по социально-статусному параметру счита
ется одной из наиболее перспективных сфер современной лингвистики. Это общее направление про
слеживается в многочисленных работах отечественных и зарубежных ученых. Так, вопросы политиче
ского дискурса рассматриваются в работах Е. Е.
Чужевской, И. Ф.
Ухановой, Е. И.
Шейгала, Г.
Тре
тьяковой. Особенности юридического дискурса изучаются Л. В.
Колесниковой, Т.
Кондратьевой,
Камышевой, Н. А.
Власенко. Проблематика экономического дискурса разрабатывается в трудах
Баранова, А. Ю.
Кланщакова, Е. Ю.
Махницкой. Медицинский дискурс находится в фокусе ис
следования М. И.
Барсукова, В. В.
Жура, В. Б.
Куриленко, М. А.
Макаровой, Г.А.
Абрамовой, Л.
Бесе
кирска. Такие лингвисты как А. Алтунян, М. Р. Проскуряков, А. П. Чудинов, М. Н.
Эпштейн изучают
специфику политического и военного дискурсов.
В последние годы особенно актуальной представляется разработка вопросов, связанных с исследо
ванием спортивного дискурса. Спортивный дискурс – это многоуровневое явление, в котором субъекты
спорта реализуют свои коммуникативные намерения (спортсмены и их окружение, болельщики, спор
тивные комментаторы). В центре внимания ученых находятся вопросы методологии исследования спор
тивного дискурса (Е. Г.
Малышева, К. В.
Снятков, В. Р.
Магутова, О. А.
Панкратова, М. Ю.
Олешков);
теоретического моделирования (А.
Зильберт, Б. А.
Зильберт, И. Е.
Дубчак, И. Г.
Кожевникова, Ю.
кулева); гендерных особенностей (Н.
Ажгихина, А.
Кнопперс А.
Антониссен); лексического и терми
нологического своеобразия (А.
Шварцкопф, Г.
Фабиг, Дж.
Скелтон, Дж.
Беарт).
Институциональные виды дискурса (ИВД) являют собой многоуровневые образования, которые не
могут функционировать вне профессиональной парадигмы, т.
е. зафиксированной социальной сферы,
включая совокупность духовных ценностей и норм, идеологии, знаний и представлений о мире. Кри
тический анализ соответствующего вида дискурса позволяет с достаточной точностью выявить закре
пленные в языковых формах стереотипные представления, особенности менталитета и другие прояв
ления социокультурного опыта носителей языка: «to reveal long-standing social phenomena» [17, с. 7].
ИВД
– это специализированная межличностная коммуникация. Обязательным условием данной комму
никации является соблюдение норм заданного института. Таким образом, ИВД имеют ряд общих при
знаков: деятельностная природа (динамизм, процессуальность), открытость, связность, целостность,
структурированность, дискретность (членимость) [13].
Каждый из ИВД обладает рядом уникальных черт, обусловленных профессиональной направленно
стью. Сопоставление ИВД позволяет выявить специфику и определить значимость каждого. В данной
работе спортивный дискурс сопоставляется с медицинским и юридическим дискурсами в аспекте вза
имодействия субконцептов, а также с военным дискурсом, с точки зрения пересечения их ядерных кон
цептов. Необходимо отметить, что материал для исследования представлен выборкой из письменных
текстов, которые рассматриваются авторами как зафиксированная речь: учитывается адресант, адресат
и условия коммуникации. Нельзя не согласиться с С. Г. Агаповой, которая, рассуждая об основных жан
рах и особенностях
нтернет-дискурса, отмечает, что «работа с письменной речью во всем ее лекси
ческом многообразии в настоящее время представлена целым спектром общедоступных инструментов,
наибольший интерес из которых представляют аннотированные корпуса текстов» [1, с. 52].
Представленные типы дискурса базируются на конкретных когнитивных ядрах, т.
е. базовых кон
цептах. В нашем исследовании мы трактуем концепты как абстрактные единицы, являющиеся отраже
нием процессов познания окружающего мира, смыслы, которыми оперирует человек в процессе мыш
ления. Так, Е.
Голованова предлагает рассматривать «языки, обслуживающие различные области
профессиональной деятельности» как «особые когнитивно-коммуникативные пространства. В основе
организации каждого такого пространства лежит комплекс значимых концептов, категорий и субкате
горий» [2, с. 22]. Ядерные концепты порождают субконцепты, которые в свою очередь образуют когни
тивное поле дискурса.
Объектом изучения в когнитивистике являются наиболее существенные для построения всей кон
цептуальной системы концепты, которые непосредственно образуют концептуальное пространство.
По мнению Р.
Джекендоффа, ключевыми элементами концептуальной системы являются концепты,
близкие семантическим частям речи, т.
е. концепт объекта и его частей, движения, места или простран
ства, времени, признака [15]. В нашем исследовании мы понимаем концепты как абстрактные единицы,
смыслы, которыми оперирует человек в процесс
е мышления, и которые являются отражением деятель
ности и процессов познания им окружающего мира, например, концепт `fair play`.
Результаты и дискуссия.
В основе медицинского дискурса лежит концепт `здоровье`, включающий
в себя субконцепты: `здоровый образ жизни`, `травмы`, `болезни`, `лечение`, `реабилитация`, `здоро
вый образ жизни`, `спорт`. Юридический дискурс опирается на концепт `закон`, который формируется
субконцептами `правда`, `справедливость`, `закон`, `поражение`, `правовая система`. Ключевым кон
цептом спортивного дискурса является концепт `победа`, который включает в себя такие субконцепты
как `здоровье`, `правда`, `закон`, `устав`, `патриотизм`, `проигрыш`, `здоровый образ жизни`. Когни
тивные поля представленных видов дискурса не являются изолированными, замкнутыми системами.
Данные поля пересекаются в понятийном пространстве своих субконцептов.
Как справедливо замечает Т. Ю.
Тамерьян: «глобальное информационное пространство XXI века, яв
ляясь одним из главных параметров современной цивилизации, формирует личностные характеристи
ки современного человека, медиатизированное пространство определяет механизмы взаимодействия
индивидов и социума, выявляя новые формы и способы интеракции…» [10, с. 254–255]. Подобные
процессы представляют собою предпосылку к формированию дискретной «открытости» институци
ональных дискурсов, т. е. связь между разными видами дискурса (спортивного, юридического, меди
цинского, религиозного, военного и др.). Данная связь подтверждается наличием общих субконцептов.
Так, например, J. L. Castilla
, исследуя пересечение концептуальных полей юридического дискурса
и спортивного (в частности football discourse), пишет: «
The concept of justice has gradually colonized
’ narratives in general and professional football ones in particular. Discourses on justice often give rise to
11, с.
Рассмотрим характерный
случай такого пересечения спортивного и медицинского дискурсов:
injury most heard about is
“tennis elbow”
, which is an overuse of the muscles that extend the wrist or bend
it backwards»
[14] – «“Локоть
теннисиста” является наиболее известной травмой, которая возникает
вследствие чрезмерной нагрузки
на мышцы в результате сгибания и разгибания запястья»
[перевод
ав
торов]
Словосочетанию
«tennis elbow»
«локоть теннисиста»
в современной медицинской терми
нологии соответствует название заболевания
«бурсит локтевого сустава»
и, естественно, встречается
не только у теннисистов. Данное соответствие возникло в результате метонимического переноса
При помощи метода дискурсивного графа взаимодействие субконцептов различных видов дискурса
можно представить следующим образом:
Схема 1
Приведенная выше схема 1 показывает взаимосвязь базовых субконцептов, рассматриваемых в
работе видов дискурса, и демонстрирует возможность моделирования отношений различных видов
дискурса с целью выяснения их концептуальных сходств и различий. Схематическое представление
фрагмента концептуальной структуры спортивного дискурса в сопоставлении с фрагментами концеп
туальных структур медицинского и юридического видов дискурса отражает специфику взаимодействий
и роль спортивного дискурса в системе институциональных видов дискурса.
В ХХ веке спорт становится профессией, возникает такое понятие, как «профессия спортсмена».
Первостепенной целью спортивной деятельности является достижение высших результатов и получе
ние материальных наград. Спортивный дискурс постоянно формирует и перестраивает свою концеп
туальную структуру, однако ядерными концептами спортивной деятельности являются `победа`, `по
ражение`, `война`. Социологизированная природа конфронтации в пределах спортивной деятельности
опирается на категоризацию патриотизма. Таким образом, патриотизм в спортивном дискурсе – это
прямое становление общественного сознания, репрезентация единства нации.
Достижения в этой сфе
ре напрямую связаны с культурным, психологическим, политическим состоянием нации, поэтому этно
номинации приобретают особую значимость в спортивном дискурсе: «
Россиянка
ошиблась по длине»;
The Scot
has two serves to come
and FIVE championship points!!!»
ждет еще две подачи и
пять чемпионских очков!!!
Der Österreicher
verkürzt
mit einem Service-Winner auf 2:3, allerdings rutscht
der Deutsche
auf
dem Rasencourt aus, und bricht daraufhin seinerseits das Spiel ab».
Австриец
сокращает
счет 2:3 благодаря своей подаче, все же немец сдает позиции на Рассенкорте и со своей стороны пре
кращает игру
[перевод авторов].
Соответственно, можно проследить прямую взаимосвязь между спортивным и военным дискурса
ми. Рассмотрим следующий пример:
«After yesterday’s win, you felt that your conрdence from that carried
you through today, didn’t it?» После вашей вчерашней победы ваша уверенность была с вами на протя
жении всего сегодняшнего дня, не так ли?
[перевод авторов]. Фактически данное предложение явля
ется фрагментом интервью с теннисистом Р.
Надалем и является фрагментом выборки из англоязыч
ного корпуса текстов, тематически связанного со спортивным дискурсом
Группе испытуемых было
предложено определить тематику данного предложения вне контекста. В результате эксперимента 70%
респондентов отнесли данное предложение к военному дискурсу, 20% − к политическому и только
10% − к спортивному. Фактически ядерные концепты спортивного и военного дискурсов совпадают.
Соответственно, конститутивную структуру данных видов дискурса можно представить следующим
образом:
Схема 2
Из схемы 2 видно, что представленные концепты включают в себя разнообразные категории, на
ходящиеся в отношении взаимодействия. Так, концепт `война` включает в себя такие категории, как:
`состязание`, `упорство`, `мужество`, `игра` и т.
Заключение.
Детальное изучение когнитивных процессов спортивной коммуникации является
крайне важным в условиях современного информационного общества. Одна из основных проблем
исследования спортивного дискурса – отсутствие системного представления о данном феномене и
методах его изучения, а также концептуального единства в определении его структуры. Спортивная
коммуникация подразумевает направленное воздействие на психические и духовные сферы жизнеде
ятельности. Турниры высокого уровня непосредственно связаны с экономикой, бизнесом, рекламной
деятельностью, но тем не менее они также влияют на формирование нравственных авторитарных мо
делей личности.
Таким образом, спортивная деятельность, с одной стороны, оказывает прямое влияние на деловую
жизнь, ценностные ориентиры, формирует соответствующий образ жизни, с другой стороны, отражает
условия существования членов лингвосоциума. В прикладном аспекте изучение спортивного дискурса
позволяет выявить эксплицитные и имплицитные факторы, влияющие на стратегии и тактики коммуни
кантов, определить особенности языковых единиц, характерных для данного типа дискурса.
Агапова С. Г., Полоян А. В.
Интернет-дискурс: основные жанры и особенности их исследования //
Известия Южного федерального университета. Филологические науки. – 2016. – № 4. – С. 52–58.
Голованова Е. И.
Введение в когнитивное терминоведение: учебное пособие.
− М.: Флинта: На
ука, 2011. − 224 с.
Гуреева E. И.
Спортивная терминология в лингвокогнитивном аспекте: дис. … канд. филол. наук:
10.02.19. // Екатерина Ивановна Гуреева. – Челябинск, 2007. – 175 с.
Гурочкина А. Г.
Актуальные проблемы современной лингвокультурологии // Вестн. чуваш. гос.
пед. ун-та им. Яковлева. – Чебоксары, 2003.
Зильберт А. Б.
Спортивный дискурс: базовые понятия и категории / А. Б. Зильберт, Б. А. Зиль
берт
// Язык, сознание, коммуникация: сб. статей / под ред. В. В. Красных, А. И. Изотов. – М.: МАКС
Пресс, 2001. – №
Зильберт А. Б.
Спортивный дискурс: точки пересечения с другими дискурсами (проблемы ин
тертекстуальности) // Язык, сознание, коммуникация. − М.: МАКС Пресс, 2001.
− № 19. – С. 103–112.
Елистратов А. А.
К проблеме стилистической стратификации спортивной лексики. − Тамбов:
Изд-во: Грамота, 2010. – С. 122–127.
Кибрик А. А.
Когнитивный анализ дискурса: локальная структура // Язык и мысль: Современная
когнитивная лингвистика. – М.: Языки славянской культуры, 2015. – 848 с.
Макерова С. Р.
Когнитивный механизм импликации и грамматические способы его реализации в
художественном тексте. – Ростов-на-Дону: Фонд науки и образования, 2016. – 382 с.
Тамерьян Т. Ю.
Разговорная тональность как признак жанра «Вопросы священнослужителю» //
Язык, коммуникация и социальная среда. − Воронеж: Изд-во «Воронежский государственный универ
11.
Castilla J. L.
Football and justice devices: hybrid ethical narratives, sanctions and legitimacy of inter
ests. Soccer and Society [Electronic source] // J. L. Castilla, A Mesa, A. González-Ramallal. − M.18 (4), 2017.
P. 575-590. URL:
https://www.scopus.com/inward/record.uri?eid 2-s2.0-84937798703&doi 10.1080%
2f14660970 .2015.1067797&partnerID 40&md5 bab17f3a06803beaf5eb13c7cd31c7c2
(accessed date 25.
Brandt W.
Sprache und Sport. − Diesterweg Moritz, 1995. − 111 s.
Brown G.
Speakers, Listeners and Communication: Explorations in Discourse Analysis / Cambridge:
Gateaway to the world of tennis. Tennis Rules, 2017. – 40
http://itf. uber�ip.com/i/770058-2017-
Jackendoff R.
Foundations of Language: Brain, Meaning, Grammar, Evolution. −
Oxford: University
Kolowich P.
Preventing tennis injuries British Journal of Sports Medicine. [Electronic source]. − 40(5),
2006. − P. 454–459.
http://www.stopsportsinjuries.org/STOP/Prevent_Injuries/Tennis_Injury_Prevention.as
Sriwimon L.
Applying Critical Discourse Analysis as a conceptual framework for investigating gender
stereotypes in political media discourse [Electronic source] / L. Sriwimon, P.J. Zilli // Kasetsart Journal of
Social Sciences, 2017. URL:
http://ac.els-cdn.com/S2452315117300929/1-s2.0-S2452315117300929-main.
pdf?_tid bdf2d28e-29db-1 1e7-bf17-00000aab0f6c&acdnat 1493141122_9b2c 06bda137451538db7def3
Кислицына Наталья Николаевна,
кандидат филологических наук, доцент, заведующая кафедрой
иностранных языков № 1 Института иностранной филологии Таврической академии Крымского фе
дерального университета имени В. И. Вернадского. Симферополь, ул. Тургенева 56/1, кв.32; e-mail:
[email protected]
Новикова Екатерина Александровна,
преподаватель кафедры иностранных языков № 1 Инсти
тута иностранной филологии Таврической академии Крымского федерального университета имени
Вернадского. Симферополь
Проспект Победы 82, кв 89; e
Federal State Autonomous Educational Establishment of Higher Education.
Crimean Federal University named after V. I. Vernadsky, Taurida Academy,
Institute of Foreign Philology, Simferopol, Russia
Ekaterina Al. Novikova,
Federal State Autonomous Educational Establishment of Higher Education.
Crimean Federal University named after V.I. Vernadsky, Taurida Academy,
Institute of Foreign Philology,
Simferopol, Russia
The paper diagrammatically shows the interrelation of sports discourse conceptual structure against the conceptual
structures of other discourse types. The research aim is to demonstrate the
speciрcity of different discourse types in the
light of linguocognitive approach. This approach involves the study of language program in the communication activity of
the discourse participants. To realize the goal of the research, sport, legal, medical and military types of discourse were
chosen as the research subject. Discourse mapping makes it possible to present in a visual form the synthesis of conceptual
Professional communication can be determined as a social activity coefрcient рxation which predetermines the concept
choice. The modern linguistics objective is the search for institutional discourse investigation methods that will enable
the researchers to consider not only speciрc messages, but also to study the discourse structures in particular, and also
make it possible to conduct detailed social, cognitive, cultural study of sports communication. Sports discourse concep
tual dominant attribution is one of the most difрcult tasks. Symbolic representations of sports experience can serve as the
base for sports discourse concepts.
These concepts can be interpreted in different semantic systems. In addition, these
concepts should contain a core, that is, a set of ordered phenomena expressed through language tools that create the effect
of discourse openness. Consequently, in order to characterize any institutional discourse type, it is necessary to deрne the
structure and signiрcance of its core concepts.
The research shows that the discursive mechanisms are actualized in the inner form of the communication partici
pant’s statements and re�ect the speciрc features of professional consciousness. Summing up, it should be said that sports
communication assumes a deliberate choice of concepts, which are closely connected to the conceptual systems of other
1. Agapova S. G., Polojan A. V. Internet-diskurs: osnovnye zhanry i osobennosti ih issledovanija [
discourse: genres and main features of their research
]. Izvestija Juzhnogo federal’nogo universiteta. Filolog
icheskie nauki [
The News of Southern Federal University. Philological Sciences
], Rostov-na-Donu: Southern
Federal University, 2016, no 4, pp. 52–58.
2. Golovanova E. I. Vvedenie v kognitivnoe terminovedenie [
Introduction into a cognitive terminology
]: uchebnoe posobie, Moscow: Flinta: Nauka, 2011, 224 p.
3. Gureeva E. I. Sportivnaja terminologija v lingvokognitivnom aspekte [
Sports terminology in a lin
guo-cognitive aspect
]: dis. … kandidata рlologicheskih nauk: 10.02.19. // Ekaterina Ivanovna Gureeva, Chel
4. Gurochkina A. G. Aktual’nye problemy sovremennoj lingvokul’turologii [
Actual problems of modern
linguo-cultural studies
]. Vestn. chuvash. gos. ped. un-ta im. Jakovleva [
Bulletin of the Chuvash State pedagog
ical university named after Yakovlev
], Cheboksary, 2003, no 4, pp. 38–45.
5. Zil’bert A. B. Sportivnyj diskurs: bazovye ponjatija i kategorii [
Sports discourse: basic concepts and
]. Jazyk, soznanie, kommunikacija [
Language, consciousness, communication
], Moscow: MAKS
6. Zil’bert A. B. Sportivnyj diskurs: tochki peresechenija s drugimi diskursami (problemy intertekstual’no
sti) [
Sports discourse: points of intersection with other discourses (the problems of intertextuality
)]. Jazyk,
soznanie, kommunikacija [
Language, consciousness, communication
], Moscow: MAKS Press, 2001, no 19,
pp. 103–112.
Elistratov A. A.
K probleme stilisticheskoj stratiрkacii sportivnoj leksiki [
To the problem of stylistic strat
], Tambov: Gramota, 2010, pp. 122–127.
8. Kibrik A. A. Kognitivnyj analiz diskursa: lokal’naja struktura [
Cognitive analysis of a discourse: local
structure
]. Jazyk i mysl’: Sovremennaja kognitivnaja lingvistika [
Language and thought: Modern cognitive
], Moscow: Jazyki slavjanskoj kul’tury, 2015, 848 p.
Makerova S. R.
Kognitivnyj mehanizm implikacii i grammaticheskie sposoby ego realizacii v hudozhest
vennom tekste [
The cognitive mechanism of implication and grammatical ways of its realization in the art text
Tamer’jan T. Ju.
Razgovornaja tonal’nost’ kak priznak zhanra «Voprosy svjashhennosluzhitelju» [
loquial tonality as genre sign «Questions to the priest»]
Jazyk, kommunikacija i social’naja sreda [
communication and social environment
], no 19, Voronezh: Voronezh state university, 2014, pp. 254–268.
11. Castilla J. L. Football and justice devices: hybrid ethical narratives, sanctions and legitima
cy of interests. Soccer and Society [Electronic source] // J. L. Castilla, A Mesa, A. González-Ramal
lal. M.18 (4), 2017, pp. 575–590. Available at:
https://www.scopus.com/inward/record.uri?eid 2-s2.0-
84937798703&doi 10.1080%2f14660 970.2015.1067797&pa rtnerID 40&md5 bab17f3a06803beaf5eb
(access at 25 April 2017).
12. Brandt W. Sprache und Sport / W. Brandt. Diesterweg Moritz, 1995, 111 s.
13. Brown G. Speakers, Listeners and Communication: Explorations in Discourse Analysis / Cambridge:
14. Gateway to the world of tennis. Tennis Rules 2017. 40 p. Available at:
15. Jackendoff R. Foundations of Language: Brain, Meaning, Grammar, Evolution / R. Jackendoff. Oxford:
16. Kolowich P. Preventing tennis injuries British Journal of Sports Medicine. [Electronic source] / P. Kolo
wich. 40(5), 2006, p. 454–459. Available at:
http://www.sportsmed.org/aossmimis/stop/downloads/Tennis.pdf
17. Sriwimon L. Applying Critical Discourse Analysis as a conceptual framework for investigating gender
stereotypes in political media discourse [Electronic source] / L.
Sriwimon, P.J. Zilli // Kasetsart Journal of
Social Sciences, 2017. Available at:
http://ac.els-cdn.com/S2452315117300929/1-s2.0-S2452315117300929-
f2d28e-29db-11e7-bf17-00000aab0f6c&acdnat 1493141122_9b2c06bda13
(access at 21 April 2017).
Nataliya N. Kislitsyna,
Candidate of Philology, Docent, the Head of Foreign Languages Department №
1, Institute of Foreign Philology, Taurida Academy, Crimean Federal University named after V. I.
Vernadsky,
Simferopol,
[email protected]
Ekaterina Al. Novikova
Teacher of Foreign Languages Department № 1, Institute of Foreign Phi
lology, Taurida Academy, Crimean Federal University named after V.I.
Vernadsky, Simferopol, e-mail:
Для цитирования:
Кислицына Н. Н., Новикова Е. А.
Спортивный дискурс в системе институцио
нальных видов дискурса // Актуальные проблемы филологии и педагогической лингвистики. 2017. №
For citation:
Kislitsina N. N., Novikova E. A.
(2017).
Sports discourse in the system of institutional types
Aktual’nye problemy рlologii i pedagogiceskoj lingvistiki
УДК 316.77
Р. В. Патюкова,
ORCID iD: 0000-0001-5702-1150,
Н. Н. Оломская,
Кубанский государственный
университет, г. Краснодар, Россия
КОНТРАСТ КАК КОМПОЗИЦИОННО-СТИЛИСТИЧЕСКИЙ
ПРИНЦИП ОРГАНИЗАЦИИ РЕЧИ В ПУБЛИЧНО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ
КОММУНИКАТИВНОЙ
СФЕРЕ: ИСТОРИЧЕСКИЙ АСПЕКТ
Прием контраста является фундаментальным композиционно-стилистическим принципом организации речи.
При многоаспектности контраста раскрывается двусторонняя сущность его понятия: наличие как плана содер
жания, так и плана выражения.
Принцип образного контраста выступает как организующий определенные фрагменты текста. Реализован
ный четкой антонимией в ключевых позициях текста послания поддерживается смежными средствами.
Согласно методу историзма авторы привлекают ранний и при этом вполне репрезентативный, а именно пу
бличный политический дискурс Московской Руси второй половины ХVI столетия. Исследованию подвергается
текст известного письма-послания русского царя Ивана Четвертого Грозного к королеве Англии Елизавете Первой
Тюдор [24 октября 1570 г.], посвященного преимущественно внешнеполитическим, династическим планам царя.
Ключевые слова:
контраст, многоаспектность, принцип образного контраста, публичная коммуникация, по
литическая коммуникация.
Введение.
Прием контраста является фундаментальным композиционно-стилистическим прин
ципом организации речи
[8, c. 14]. Отметим логическую специфику данного, достаточно типичного
определения: контраст отнесен к приемам и при этом характеризуется как принцип. Соответствую
щие феномены исследованы неравномерно, чем обусловлена целесообразность проследить развитие
логической структуры понятия «принцип контраста». На такой основе возможно мотивировать и его
конкретизацию как принципа образного контраста, и его закономерный характер в публичной полити
ческой коммуникации.
Обзор литературы. Методы.
Для развития логической структуры понятия «принцип контраста»
существенны два основных взаимосвязанных направления.
Во-первых, контраст издревле связывают с наиболее общей значимостью противоположения,
противоположностью, противопоставления. В лингвистических трудах подчеркивается, что понятие
противоположности, одно из характерных проявлений природной склонности человеческого ума, со
ставляет основу разнообразных представлений в обыденной жизни, научном познании, философских
построениях, этике, эстетике, религии [27, с. 131]. Такова взаимообусловленность между гармонией
и борьбой, между добром и злом. Добро и зло определяются именно в оппозиции друг другу: если не
будет зла, добро также не сможет существовать [23, с. 136], причем ученые
редневековья, Нового
времени, современные исследователи возводят эту взаимообусловленность к античной традиции, осо
бенно к учению о противоположности, разработанному Пифагором Самосским [570–490 гг. до н.
Эти теории определяются такими общими оппозициями, как тождество и различие, необходимость и
случайность, причина и следствие, количество и качество и пр. В текстах это способствует, прежде
всего, целостности представления: автор видит жизнь в контрастах, и это свидетельствует не столько
о противоречивости, сколько о целостности восприятия им действительности [12, с. 35]. Контраст и
выступает как «средство создания целостности произведения» [26, с. 3]. На наш взгляд, это понимание
восходит к трактовке противоположности мнений А. А. Потебни [22, с. 98].
Во-вторых, контраст в лингвистической трактовке неотделим от системы соответствующих языко
вых и речевых средств. Их иногда именуют сигналами контраста [1, с. 216]. Сигналами контраста могут
быть семантические признаки языковых единиц. Особо значимы в их составе антонимичные семы, в
том числе контекстуальные [20, с. 28]. Развитая система сигналов контраста позволяет соотнести то или
иное явление, событие с одним из двух противоположных рядов. Этим объясняется то, что антонимы
тесно связаны между собой, представляют собой особое лексическое единство и исключительно часто
используются в речи совместно [11, с. 29]. Причем регулярное употребление системных антонимов
несколько снижает их экспрессивность в создании контраста. Этим объясняется то заметное место в
составе лексических средств создания контраста, которое занимают контекстуальные антонимы. Их
противоположность опирается на разнохарактерные семантические связи с системными антонимами.
Соответственно, оказываются различными и закономерности отбора и использования слов в создании
контрастов.
Общепризнанной является многоаспектность контраста. Например, Г. В. Андреева определяет
контраст как многоаспектное явление, актуализирующее в художественном тексте категорию проти
воположности. Вслед за И. В. Арнольд Г. В. Андреева считает контраст одним из типов выдвижения
значимой информации. Именно в силу многоаспектности контраст толкуется в этой традиции шире,
чем понятие стилистического приема, поскольку в реализации контраста принимают участие как нор
мативные, так и выразительные средства языка, организованные принципом контрастности [2, с. 65].
На наш взгляд, многоаспектность не отменяет целесообразности упорядоченного анализа логиче
ской структуры понятия.
Результаты и дискуссия.
Основные аспекты контраста характеризуются исследователями в трех
направлениях.
Во-первых, ученые стремятся сконцентрировать аспекты в емком родовом понятии, определяя кон
траст как вид фигуры или вид отношения: это «фигура речи, состоящая в противопоставлении лекси
ко-фразеологических, фонетических, грамматических единиц, воплощающих контрастное восприятие
действительности» [3, с. 12]. В таком же плане «контраст характеризуется как определенное отношение
между явлениями, понятиями, языковыми единицами, а именно: отношение противоположности; от
ношение противопоставленности [17, с. 120]. При этом раскрывается двусторонняя сущность понятия
контраста: наличие как плана содержания (отношение противоположности), так и плана выражения
(отношение противопоставленности).
Во-вторых, в интерпретации контраста подчеркивается целочастная динамика. Отмечается, что
контраст выступает как часть [элемент, компонент] в составе текста как целого, и в то же время сам
контраст обладает сложным составом. «Это один из элементов, составляющих качественную систе
му стилевого и структурного порядка» [8, с. 91]. Контраст является «структурно-семантическим ком
понентом композиционного и идейно-эстетического уровней художественного текста. В таком случае
семантической доминантой контекста является противопоставление, связанное с контрастным воспри
ятием действительности автором […]. Под контрастом в этом случае понимается такой способ развер
тывания речи, который заключается в динамическом противопоставлении содержательно-логических и
структурно-стилистических планов изложения» [27, с. 133]. Соответственно, он подводится под родо
вое понятие способа: «Контраст, выступающий способом мировосприятия и важнейшим содержатель
ным компонентом текста, представляет собой систему разнообразных изобразительно-выразительных
средств» [27, с. 133].
В-третьих, контраст, определяемый как способ, соответственно тяготеет к функциональному де
финированию – отсюда его истолкование как вида средств, например, средств выдвижения: «В рам
ках теории декодирования к средствам выдвижения относится наряду с конвергенцией стилистических
приемов (т. е. использованием сочетания нескольких приемов), повтором, сцеплением (т. е. неоднократ
ным повторением сходных изобразительно-выразительных средств в сходных позициях), обманутым
ожиданием, также
контраст
Выделено нами. – Р.П.].
Выявленное обилие аспектов логической структуры понятия представляется производным от двух
главных свойств соответствующего феномена: от его многомерности и от разнообразия репрезентаций
[при сохранении концептуального ядра, обеспечивающего логическое единство]. Указанные аспекты
не исключают друг друга, а дополняют; именно поэтому в филологии нет дискуссий такого характера,
когда одни авторы уверяли бы, что контраст – прием, а другие отрицали это, утверждая у него толь
ко статус отношения, и т. п. Наоборот, некоторые филологи подчеркивают взаимную совместимость
аспектов контраста [24, с. 38].
Многомерность контраста и упорядоченность его проявлений приводит к статусу принципа, в связи
с чем дается такая дефиниция: «принцип контраста – основная форма восприятия и отражения действи
тельности» [15, 136]. С этим же связано стремление определять контраст [на материале художествен
ного текста] как принцип и «тенденцию человеческого ума в стилистической обработке» [5, с. 194], ибо
он основан на закономерностях человеческого восприятия и познания.
Отсюда вытекает естественная связь между принципом контраста и образностью. Укажем ее сущ
ностный аспект: выделение контраста образов и контраста внутри образа [24, с. 152]. Так возникает
предпосылка для конкретизации – а именно для обоснования принципа образного контраста.
Контрасту, в том числе как принципу построения текста и отдельных значимых фрагментов, уделено
значительное внимание в анализе языка художественной литературы, образной коммуникации. Выде
ляют тексты, в целом «организованные по принципу контраста, в которых сверхфразовый контекст
обеспечивает всестороннюю актуализацию контрастного смысла через взаимодействие контрастоспо
собной лексики и определенных синтаксических моделей» [2, с. 65]. Так, к числу отечественных про
изведений, построенных по принципу контраста, филологи относят «Пиковую даму» А. С. Пушкина;
построение целого по принципу контраста, использование данного принципа характерно для многих
текстов, что подтверждается исследованиями ряда ученых [в отечественной филологии это направле
ние восходит к традициям академика В. В. Виноградова [10].
Именно их разработки служат условием для конкретизации принципа образного контраста на мате
риале других сфер коммуникации, включая публичную, где он изучен крайне недостаточно и неравно
мерно. Между тем активность контраста в публичном дискурсе обусловлена природой последнего [28,
с. 44]. Причем контрастными средствами фиксируется и позитивная сторона этой сферы общения, в
частности, публичная ответственность и общезначимый характер предметов коммуникации. Контраст
ные средства в публичном дискурсе позволяют раскрыть, как «язык […] помогает формированию ос
новополагающих человеческих навыков: общения, управления собственным поведением и эмоциями
и т. д.» [16, с. 109].
На принцип образного контраста в исследуемом типе дискурса распространяется типичное для кон
траста единство логического и образно-пластического начал: он «играет упорядочивающую роль, орга
низуя элементы текста, придавая построению логически четкую форму» [21, с. 70].
Согласно методу историзма привлечем ранний и при этом вполне репрезентативный, а именно пу
бличный политический дискурс Московской Руси второй половины ХVI столетия. По соображениям
места и емкости ограничимся одним текстом – известным письмом-посланием русского царя Ивана
Четвертого Грозного к королеве Англии Елизавете Первой Тюдор [24 октября 1570 г.], посвященным
преимущественно внешнеполитическим, династическим планам царя. Из версий текста привлекаем,
согласно требованиям прецедентности в источнике, одну – а именно перевод на современный русский
язык [13, с. 267], что позволяет представить явления, единые для старорусского и новейшего периодов,
в том числе закрепленные лексикографически.
Принцип образного контраста выступает как организующий определенные фрагменты текста. Наи
более значим контраст, опирающийся на две антонимические корреляции и сопровождаемый компо
нентами, усиливающими образное начало.
Первая корреляция формируется антонимами
новый-прежний
, вторая – рядом
одинаковый
единый
. В последнем ряду участвует системная связь, при которой у двух синонимов имеется общий
антоним [10, с. 202]. Примечательно, что в этом ряду взаимодействуют два заимствования-старосла
вянизма и исконно-русское наименование «одинаковый». Все приведенные единицы фиксируются в
словаре антонимов современного русского языка [19], причем их толкования в словарях, отражающих
различные эпохи, позволяют характеризовать достаточную семантическую общность рассматриваемых
антонимических подсистем двух периодов: старорусского и современного русского [25, с. 7].
По принципу контраста организованы как достаточно емкие, сжатые фрагменты, так и более протя
женные. Емкость представлена взаимодействием антонимов
новый и прежний
в одной из центральных
высказываний текста, см.:
Мы же ради этого дела дали твоим купцам свою
жалованную грамоту; рассчитывая, что
эти гости пользуются твоей милостью, мы даровали им свою милость свыше
прежнего
Антонимичные наименования, оттеняя разные этапы публичной политической коммуникации
между главами двух стран, создают образ нарастающего позитивного отношения к политическому
партнеру.
Более протяженный фрагмент, также занимающий одну из ключевых, срединных позиций, также
подчиняется принципу контраста, для которого опорной служит номинация
, антонимичная
двум синонимам
единый, одинаковый
А до сих пор, сколько ни приходило грамот, хотя бы у одной была
одинаковая
печать! У всех гра
мот печати
. Это не соответствует обычаю, принятому у государей, – таким грамотам ни в
каких государствах не верят; у каждого государя в государстве должна быть
единая
печать. Но мы
и тут всем вашим грамотам доверяли и действовали в соответствии с этими грамотами».
Образность при этом формируется исходной экспрессивной синтаксической конструкцией и под
крепляется наименованиями сферы глубинных, сущностных чувств-отношений – доверия, веры.
Принцип образного контраста, реализованный четкой антонимией в ключевых позициях текста по
литического послания, поддерживается смежными средствами. Это корреляции, в которых контексту
альный антонимический оттенок взаимодействует с ассоциативным. Такой контраст связан с наиболее
«заветным» смыслом письма – темой политического союза и сватовства царя к королеве или к герцоги
не Гастингской. Данный смысл представлен с элементами имплицитной антонимии [6, с. 20], потаен
ности, не вполне явной анафоры. Типичное выражение этого смысла – следующие номинации: «тайные
дела великого значения»; «те дела».
Они благодаря контекстуальной антонимии и системным согипонимическим отношениям, харак
терным для сферы публичного политического дискурса, охвачены контрастом с номинациями совсем
иного характера: мужицкие дела, торговые дела. См. достаточно завершенный фрагмент, построенный
по принципу контраста с участием сопоставительных и противительных союзов:
«После этого ты прислала к нам по торговым делам своего посланника Антона Янкина [Джен
кинсона]. И мы, рассчитывая, что он пользуется твоей милостью, привели его к присяге и вместе
с ним другого твоего купца Ральфа Иванова [Рюттера], как переводчика, потому что некому было
быть переводчиком
в таком великом деле
, и передали с ним устно
тайные дела великого значения,
желая с тобой дружбы. … …Томас Рандольф занимался
другими торговыми делами, а нашими го
сударственными делами пренебрегал. ...Он говорил о тех же мужицких и торговых делах и лишь
изредка касался того дела.
…Посол твой Томас Рандольф все время говорил о торговом деле, и едва
его убедили и поговорили о тех делах. Наконец договорились об этих делах, как следует их устроить,
написали грамоты и привесили к ним печати».
Весь текст пронизан образными средствами, включенными в контрастирующие компоненты. В их
составе – единицы, относимые к сфере публичного политического ритуала:
Когда же Божье послание – поветрие – кончилось, мы его
/английского посла. – Р. П./
допустили
перед свои очи
Заметную роль играют образы, связанные с субъективным отношением пишущего политика к кон
фликтной ситуации и также охваченные контрастом:
«Мы думали, что ты в своем государстве государыня и сама владеешь и заботишься о своей госу
даревой чести и выгодах для государства, – поэтому мы и затеяли с тобой эти переговоры. Но, видно,
у тебя, помимо тебя, другие люди владеют, и
не только люди, а мужики торговые
, и
не заботятся о
наших государских головах и о чести и о выгодах для страны, а ищут своей торговой прибыли.
Ты
же пребываешь в своем девическом звании, как всякая простая девица».
Репрезентативны такие единицы, как «государская голова», «простая девица» [в исходном тексте
1570 г. использовано прилагательное «пошлая» в значении “простая”]. Они отражают установку на
специфическую выразительность, которая перекликается с определенными современными явлениями
в речи наших современников – первых лиц государств, включая лидеров России, США и других стран,
в т.
ч. в недавнее время, в августе-октябре 2008 г., – «стилистические сигналы», которые, по обобщению
профессора И. Б. Левонтиной, несут «определенную систему ценностей» [18, с. 71].
Заключение.
Выполненный анализ дает основание заключить, что принцип образного контраста
проявляется в достаточно сжатых фрагментах публичного политического дискурса. Специфика лек
сико-семантического наполнения, определяемая этой сферой коммуникации, сочетается с сущностью
данного принципа, подтверждая многомерную организующую роль типовых средств контраста.
Азнаурова Э. С.
Очерки по стилистике слова. Ташкент, 1973. – 402 с.
Андреева Г. В.
Процедуры анализа контекста, организованного принципом контраста // Текст и его
компоненты как объект комплексного анализа. – Л.: ЛГПИ им. А. И. Герцена, 1986.
Андреева Г. В
. Система связей в стилистическом контексте // Проблемы лингвистического анализа
текста. – Шадринск, 1993.
Арнольд И. В
. Интерпретация художественного текста: типы выдвижения и проблемы экспрессив
ности. – Л., 1975.
Французская стилистика. – М., 1961.
Боева Н.Б.
Грамматическая антонимия в современном английском языке. – М., 2000.
7. Большой толковый словарь русского языка / под ред. С. А.Кузнецова. – СПб., 2004.
Бочина Т. Г.
Контраст как лингвокогнитивный принцип русской пословицы: дис. ... докт. филол.
наук. – Казань, 2003.
Введенская Л. А
. Проблемы лексической антонимии и принципы составления словаря антонимов:
дис. … докт. филол. наук. – Ростов н/Д., 1972.
. Стиль Пушкина. – М., 1941.
11.
Гвоздев А. Н.
Очерки по стилистике русского языка. – М., 1965.
Голуб И. Б.
Стилистика русского языка. – М., 2007.
Иван IV Грозный,
Сочинения. – СПб., 2000.
Ильченко А. В
. Семантические оппозиции как способ реализации принципа контраста в тексте
Библии // Научная мысль Кавказа. – Ростов н/Д,, 2008. – № 3.
Каплан М. С.
Стилистическое употребление антонимов. – Казань, 1970.
Ковлакас Е.Ф.
Интегрирующие и стабилизирующие аспекты: семантический уровень взаимо
действия языка и культуры // Культурная жизнь Юга России. – 2008. – № 2.
Кузнецова А. В.
Лирический универсум М. Ю. Лермонтова: семантика и поэтика. – Ростов н/Д,
Левонтина И. Б.
Словарный фугас // Новая газета. 25.09. 2008. – № 71.
Львов М. Р.
Словарь антонимов русского языка / под. ред. Л. А. Новикова. – М., 2005.
Новиков Л. А.
Антонимия // Русский язык: Энциклопедия. – М., 2006.
Постоловская Н. А.
Использование контраста в авторских отступлениях и романах Т. Уайлдера
Интерпретация художественного текста в языковом вузе. – Л., 1981.
Потебня А. А.
Эстетика и поэтика. – М., 1996.
Расселл Дж. Б
. Князь тьмы: добро и зло в истории человечества. – СПб., 2002.
Седых Э. В.
Контраст в поэзии как один из типов выдвижения [на примере циклов стихотворений
«Песни неведения» и «Песни познания» Уильяма Блейка]: дис. … канд. филол. наук. – СПб., 1997.
Срезневский И. И.
Словарь древнерусского языка. – М., 2007.
Торосян М. С.
Феномен контраста в аспекте концептуальной организации художественного тек
ста: на материале языка послевоенной прозы: дис. ... канд. филол. наук. – Ставрополь, 2005.
Чмыхова Н. М., Баскакова Л. В.
О речевых приемах реализации контраста // Проблемы экспрес
сивной стилистики. – Ростов н/Д, 1992.
Семиотика политического дискурса. – М.; Волгоград, 2000.
Патюкова Регина Валерьевна,
доктор филологических наук, доцент, доцент кафедры рекламы и
связей с общественностью Кубанского государственного университета
, г.
Краснодар
Россия
Оломская Наталья Николаевна
, кандидат филологических наук, доцент, доцент кафедры англий
ской филологии Кубанского государственного университета, г. Краснодар, Россия.
Regina V. Patyukova,
Kuban State University, Krasnodar, Russia
Kuban State University, Krasnodar, Russia
The trope contrast is a fundamental stylistic compositional device of text organization. Despite being multiaspective,
contrast reveals its double nature: the plan of content and the plan of expression.
The principle of рgurative contrast is distinguished as forming certain parts of the text. Being realized by antonimia in
Due to the method of historism, authors use early but, at the same time, representative – public – political discourse of
Moscow Russia of the 2nd half of the 16th century. The text of a famous letter written by Ivan the Terrible to English Queen
Elizabeth 1 the Tudor is analyzed in this article. This letter is devoted to mostly international dynastic plans of the tzar.
Key words
: contrast, multiaspectiveness, the principle of рgurative contrast, public communication, political commu
1. Aznaurova Eh. S. Ocherki po stilistike slova [Essay on Stylistics of a Word], Tashkent, 1973, 402 p.
2. Andreeva G. V. Procedury analiza konteksta, organizovannogo principom kontrasta [Procedure of Anal
ysis of Context Organized by Principle of Contrast] // Tekst i ego komponenty kak ob”ekt kompleksnogo
analiza, L.: LGPI im. A. I. Gercena, 1986.
3. Andreeva G. V. Sistema svyazej v stilisticheskom kontekste [The Principle of Cohesion in Stylistic Con
4. Arnol’d I. V. Interpretaciya hudozhestvennogo teksta: tipy vydvizheniya i problemy ehkspressivnosti
[Text Interpretation: Types of Foregrounding and Expressiveness], L., 1975.
6. Boeva N. B. Grammaticheskaya antonimiya v sovremennom anglijskom yazyke [Grammatical Antony
7. Bol’shoj tolkovyj slovar’ russkogo yazyka [The Encyclopedia of Russian Language] / Pod red.
8. Bochina T. G. Kontrast kak lingvokognitivnyj princip russkoj poslovicy [Contrast as Linguacognitive
9. Vvedenskaya L. A. Problemy leksicheskoj antonimii i principy sostavleniya slovarya antonimov [The
Problems of Lexical Antonymy and Principles of Dictionary Structuring of Antonyms]: Diss. ... doct. philol.
10. Vinogradov V. V. Stil’ Pushkina [Puschkin’s Style], M., 1941.
11. Gvozdev A.N. Ocherki po stilistike russkogo yazyka [Puschkin’s Style], M., 1965.
13. Ivan IV Groznyj, Sochineniya [
Ivan the Terrible
. Anthology], SPb., 2000.
14. Il’chenko A. V. Semanticheskie oppozicii kak sposob realizacii principa kontrasta v tekste Biblii [Se
mantic Opposition as the Method of Contrast Principle Realization in the Text of Bible] // Nauchnaya mysl’
15. Kaplan M. S. Stilisticheskoe upotreblenie antonimov [The Stylistics Usage of Antonyms], Kazan’,
16. Kovlakas E. F. Integriruyushchie i stabiliziruyushchie aspekty: semanticheskij uroven’ vzaimodejstviya
yazyka i kul’tury [Integrative and Stabilizing Aspects: Semantic Level Correlation of Language and Culture] //
Kul’turnaya zhizn’ YUga Rossii, 2008, no 2.
17. Kuznecova A. V. Liricheskij universum M. Yu. Lermontova: semantika i poehtika [Lyrical Universum
19. L’vov M. R. Slovar’ antonimov russkogo yazyka [The Dictionary of Antonyms of Russian Language]/
Pod. red. L. A. Novikova, M., 2005.
20. Novikov L. A. Antonimiya [Antonymy] // Russkij yazyk: Enciklopediya [Russian Language: Encyclo
21. Postolovskaya N. A. Ispol’zovanie kontrasta v avtorskih otstupleniyah i romanah T. Uajldera [Using of
Contrast in Author’s Remarks and Novels by T. Wilder] // Interpretaciya hudozhestvennogo teksta v yazyko
22. Potebnya A. A. Estetika i poehtika [Aesthetics and Poetic], M., 1996.
23. Rassell Dzh. B. Knyaz’ t’my: dobro i zlo v istorii chelovechestva [The Lord of Darkness: Good and Evil
24. Sedyh Eh.V. Kontrast v poehzii kak odin iz tipov vydvizheniya [na primere ciklov stihotvorenij «Pesni
nevedeniya» i «Pesni poznaniya» Uil’yama Blejka] [Semiotic of political discourse]: Diss. ... doct. philol.
25. Sreznevskij I. I. Slovar’ drevnerusskogo yazyka [Old Russian Language Dictionary], M., 2007.
26. Torosyan M. S. Fenomen kontrasta v aspekte konceptual’noj organizacii hudozhestvennogo teksta: na
materiale yazyka poslevoennoj prozy [The Phenomena of Contrast on the Aspect of the Conceptual Organi
27. Chmyhova N. M., Baskakova L. V. O rechevyh priemah realizacii kontrasta [The Phenomena of Con
trast on the Aspect of the Conceptual Organization in Fiction Based on the Material of Post-war Prose] // Prob
28. Shejgal E. I. Semiotika politicheskogo diskursa [The Phenomena of Contrast on the Aspect of the Con
ceptual Organization in Fiction Based on the Material of Post-war Prose], M.; Volgograd, 2000.
Regina V. Patyukova,
Doctor of Philology, Associate professor Federal State Budgetary Educational In
stitution of Higher Education “Kuban State University”, Department of Advertising and Public Relations,
Krasnodar, e-mail:
[email protected]
Natalia N. Olomskaya,
PhD of Philology, Associate professor Federal State Budgetary Educational In
stitution of Higher Education “Kuban State University”, Department of English Philology, Krasnodar,
Для цитирования:
Патюкова Р. В., Оломская Н. Н.
Контраст как композиционно-стилистический
принцип организации речи в публично-политической коммуникативной сфере: исторический аспект //
Актуальные проблемы филологии и педагогической лингвистики. 2017. № 2. С. 36–42.
For citation:
Patyukova R. V., Olomskaya N. N.
(2017).
Contrast as a stylistic compositional principle of
text organization in public-political communicative sphere: historical aspect.
Aktual’nye problemy рlologii i
УДК 81’27
М. С. Соколова,
Волгоградский институт управления –
филиал РАНХиГС при Президенте РФ,
г. Волгоград, Россия
Статья посвящена понятию межличностной адаптации как составляющей позитивной коммуникации.
Коммуникативная адаптация представляет собой осознанное или неосознанное приспособление к собеседнику,
выражаемое в выборе способа взаимодействия, оптимального для обоих коммуникантов в контексте текущей
ситуации общения. Признаками адаптации как коммуникативного процесса являются: процессуальность, кон
текстуальность, адресность, прагматичность, комплексность, интерактивность, динамичность, активность,
конгруэнтность, результативность.
Ключевые слова:
адаптация к собеседнику, конститутивные признаки, позитивная коммуникация, гармониза
ция, межличностные отношения.
Введение.
Адаптация является неотъемлемой частью межличностных взаимоотношений. Разно
образие ролей, ежедневно примеряемых и исполняемых человеком, многообразие контекстуальных
условий взаимодействия обусловливают естественную потребность варьировать свое поведение для
эффективного функционирования в обществе. Коммуникативно приспосабливаясь, человек стремится
быть понятым, принятым, успешным в достижении социально значимых и индивидуально-личностных
задач. Адаптация служит своеобразным мостом между двумя личностями, с их особенностями воспри
ятия, различной языковой картиной мира, совокупностью мировоззренческих взглядов и ценностных
представлений, индивидуальной системой оценки происходящего, неповторимым жизненным и комму
никативным опытом; мостом, объединяющим две личности в одном коммуникативном пространстве.
Актуальность
исследования конститутивных признаков коммуникативной адаптации обусловлена
тем, что: 1) человеческое взаимодействие предполагает осознанное или неосознанное коммуникативное
приспособление к собеседнику в контексте текущей или предполагаемой ситуации с целью развития
конструктивных, гармоничных и эффективных взаимоотношений; 2)
наряду с межличностной адапта
цией существуют другие формы общения, обладающие определенным сходством внешнего выражения,
но оказывающие на участников интеракции, их взаимоотношения, а также процесс коммуникации в
целом воздействие иного характера.
Научная новизна
рассматриваемой темы определяется тем, что выявляются и описываются призна
ки адаптации как коммуникативного процесса, позволяющие: а) отличить данное явление от других
форм общения; б) характеризовать процесс приспособления как оказывающий позитивное влияние на
участников общения, течение интеракции и ее исход.
Задачей
данной статьи является обозначение содержательных характеристик межличностной адап
тации, позволяющих говорить о данном явлении как о средстве оптимизации общения.
При исследовании адаптации к собеседнику мы основываемся на позиции
[3; 5; 16]. Подобный подход позволяет анализировать коммуникативное приспособление как двусторон
ний процесс, в котором действия участников интеракции взаимообусловлены, ориентированы на поиск
общего смысла в процессе общения при сохранении собственного «Я», на достижение поставленных
задач совместными усилиями. Вслед за О. А. Леонтович мы рассматриваем адаптацию к собеседнику
в качестве структурной составляющей позитивной коммуникации, которая трактуется как «взаимодей
ствие, основанное на положительных эмоциях, направленное на взаимопонимание и приносящее
удов
летворение всем участникам» [4].
Публикация подготовлена в рамках поддержанного РГНФ научного проекта № 16-34-00016.
Анализ материала исследования позволил обозначить ключевые признаки межличностной адапта
ции. На основании выявленных отличительных характеристик возможно дифференцировать адапта
цию к собеседнику от других форм общения, схожих с ней по своему внешнему проявлению, например,
таких как псевдоадаптация, конформизм, манипуляция, мимикрия и др. Подробное разграничение с
этими и некоторыми другими понятиями представлены в работе М. С. Соколовой [10, с. 63].
Конститутивные признаки адаптации к собеседнику
Процессуальность
– осуществление межличностной адаптации во времени и пространстве.
Полученные результаты исследования позволяют характеризовать адаптацию как
процесс
приспосо
бления, осуществляемый в коммуникативном пространстве в течение определенного промежутка вре
мени, который актуализирует внутренние личностные механизмы и внешние, относящиеся к условиям
взаимодействия.
В качестве иллюстрации данного признака приведем описание подготовки Рудольфа к предстояще
му публичному выступлению с целью защиты Дентон, своей бывшей преподавательницы в колледже. В
предлагаемом примере Рудольф ведет воображаемый диалог с группой преподавателей и профессоров
на заседании Университетского комитета. Ожидая враждебность по отношению к себе как свидетелю,
молодой человек отдает предпочтение спокойной и непринужденной манере речи с целью выяснения
общей атмосферы в зале:
Throughout the week he found himself making silent speeches to those imagined, unrelenting faces, speech
Контекстуальность – ситуативная обусловленность коммуникативного поведения. Общение про
исходит в рамках определенного контекста, включающего сферу, форму и условия общения, наличие
/ отсутствие физических коммуникативных помех, характер взаимоотношений между собеседниками
и др. Данные переменные внешнего контекста являются значимыми при выборе такого инструмента
рия осуществления адаптации, который способен обеспечить адекватную коммуникацию – общение,
соответствующее месту, времени и обстоятельствам. В приводимом ниже примере описывается сцена
прощания двух десятилетних мальчиков – осиротевшего
Пьеро и его
близкого друга Аншеля, глухого от
рождения. Контекстуальность адаптации выражается в виде проявления эмоциональной сдержанности
по причине присутствия посторонних людей:
Давай друг другу писать, Аншель, показал Пьеро. Нам нельзя теряться. Каждую неделю. Пьеро
показал лису, Аншель – собаку; они стояли, подняв руки, и символ вечной дружбы долго трепетал в воз
духе. Мальчики хотели обняться на прощанье, но на платформе было полно народу. Они застеснялись
и лишь обменялись рукопожатием
Адресность – ориентация на партнера по общению с учетом его возрастной, гендерной, статус
но-ролевой, национально-культурной принадлежности, а также психоэмоционального и физического
состояния. Коммуникативные действия личности, как правило, являются адресно мотивированными.
Когниция собственной идентичности и собеседника в её социальном, культурном и психологическом
аспектах определяет предпочтение одних средств взаимодействия другим. В примере представлена
адресная ориентация руководителя фотокружка, которая проявляется в особой форме обращения к «из
бранным» его членам.
Из каждой группы оставался один или два юноши (а то и ни одного), которые вливались в не
большой творческий коллектив или, я бы сказал, в особый клуб. Это были люди (ребята), которые
уже занимались индивидуальным творчеством. И, в общем-то, без расписания. Таких людей Владимир
Лаврентьевич называл «дядя». Стать «дядей» была заветная мечта многих, но это было как переход
в некое гиперпространство. Пространство взрослого, казалось бы, бесконтрольного, но очень ответ
ственного доверия со стороны Владимира Лаврентьевича. И только те, кого он называл «дядя», могли
между собой называть его «начальник».
Когда я ходил в общую группу, мне ужасно хотелось остаться по окончании занятий в фо
токружке и побыть среди избранных, пить чай, слушать разговоры. Я же уже один раз пил
чай в Владимиром Лаврентьевичем и несколькими «дядями». Но два с лишним месяца Владимир
Лаврентьевич говорил мне «юноша» и прощался со мной, как и с остальными «юношами» до следу
ющего занятия. Я ждал
Прагматичность – направленность на реализацию какой-либо социальной или индивидуаль
но-личностной цели. В основе поведения человека лежат потребности и желания различного характе
– физиологического, социального, психологического. Способы осуществления адаптации, степень
ее выраженности – есть не что иное, как отражение имеющейся у личности коммуникативной интенции
по отношению к собеседнику в определенном ситуативном контексте.
В романе А. Хейли «Аэропорт» перед Таней Ливингстон, старшим сотрудником по работе с пасса
жирами авиакомпании «Транс-Америка», стоит задача выяснить, каким образом возможно проникно
вение на борт самолётов и перелет без билета. Приводимая ниже часть разговора с одним из «зайцев»,
милой пожилой дамой Адой Квонсетт, иллюстрирует осознанную попытку подстроиться под собесед
ника с учетом развития диалога:
Тане очень хотелось, чтобы голос её звучал сурово, но выдержать нужный тон было трудно: каза
лось, речь шла о прогулке до ближайшего магазина на углу. И тем не менее ей удалось с бесстрастным
лицом спросить:
– Чем же вам так нравится «Транс-Америка», миссис Квонсетт?
Комплексность – использование различных средств для осуществления межличностной адапта
ции. Инструментарий приспособления к собеседнику представлен совокупностью различных вербаль
ных и невербальных средств, коммуникативных стратегий и тактик, актуализация которых определяет
ся интенцией адресанта и ситуативным контекстом, в рамках которого происходит общение. Уместный
выбор вербальных и невербальных средств общения с собеседником определяется адаптационным по
тенциалом личности, способностью выразить желаемое доступно и понятно:
Любка была вольнонаемной <…> Вечером она явилась все в той же линялой кофте – ни чемода
на, ни узелка. От нее веяло гордой бездомностью. Привалилась плечом к стенке в коридоре и сказа
ла: – Я сегодня к ребенку не подойду. Здесь, в прихожей, лягу. Киньте какое старое одеяло на пол.
Недоумевающая Ирина Михайловна подчинилась. Как выяснилось в дальнейшем, Любка умела распре
делять интонацию во фразе так, что исключались вопросы и уточнения. И жест еще делала рукой,
легкий, отсылающий – мол, а слов не надо <…>
Интерактивность – взаимовлияние коммуникантов друг на друга в процессе общения. Взаимо
действуя, собеседники осуществляют постоянную координацию своих коммуникативных действий на
основании эксплицитно или имплицитно выраженных сигналов обратной связи, выражая тем самым
отношение к течению и развитию интеракции. Подобная коммуникативная «привязанность» партнеров
по общению друг к другу задает общую направленность межличностной адаптации. Описываемые че
тырнадцатилетним подростком впечатления от общения с руководителем кружка являются иллюстра
цией активного взаимодействия коммуникантов:
Мы каждую неделю ходили в киноклуб. Там я увидел довольно много хороших фильмов. Какие-то
мне категорически были непонятны, а Владимир Лаврентьевич был от них в восторге. Какие-то нра
вились мне, а ему не нравились вовсе.
– Ну, дядя, и что ты там нашёл? Вот ты объясни мне, – горячился он, – потрудись найти слова
и объяснить мне, что ты нашёл в этом фильме. Давай! И я пытался объяснить. Я впервые старался
найти точные слова, которых от меня искренне ждал взрослый и авторитетный (для меня) человек.
Я чувствовал, как это сложно, как я устаю от этих разговоров, но я любил эти наши споры. И очень
гордился, когда удавалось что-то смутное выразить словами. А Начальник слушал. Меня в первый раз
так слушали
Динамичность – гибкость в выборе коммуникативных стратегий и тактик в процессе общения.
Проявление вариативности в поведении обусловлено такими детерминантами, как адресная ориента
ция (идентификационные характеристики адресата), ситуативная ориентация (условия интеракции) и
субъектная ориентация (личностно-индивидуальная сфера адресанта). Суть данной характеристики
межличностной адаптации ясно отражает реплика бабушки из автобиографической повести П. Санаева
«Похороните меня за плинтусом»:
Бабушка часто объясняла мне, что и когда надо говорить. Учила, что слово – серебро, а молчание
золото, что есть святая ложь и лучше иногда соврать, что надо быть всегда любезным, даже если
не хочется <…>
Активность – творческий поиск оптимальной линии коммуникативного поведения, предполагаю
щий возможность самовыражения со стороны адресанта и адресата. Особенности проявления приспо
собления основаны на имеющемся у личности адаптационном потенциале, коммуникативном опыте,
ряде способностей, обеспечивающих ее готовность проявлять коммуникативную гибкость в быстро
меняющихся условиях общения. Приведем пример, где описываются взаимоотношения между невест
кой и свекровью на начальном этапе совместного проживания. Героиня осознаёт, что ради сохранения
спокойной и дружной атмосферы в их семье ей необходимо взять инициативу в свои руки по развитию
отношений в позитивном ключе:
Нюся на меня смертельно обиделась. Можно подумать, я ее оскорбила! В общем, моих вполне раз
умных доводов она не приняла. Дулась недели две. Отказывалась от ужина. У двери сухо прощалась. Я
– и так и сяк. Честно говоря, испугалась. Портить отношения с невесткой на этой стадии рановато.
Еще успею. Сын говорит, что Нюся – человек ранимый и чувствительный. Правда, мне так не кажет
ся. Но это был первый урок, преподанный мне. Я его усвоила. Я, в общем-то, из понятливых. Поняла,
что приспосабливаться буду я к невестке, а не она ко мне. Это дело, безусловно, усложняет. Но – как
есть, так есть. Ради сына я и не на такое способна
9. Конгруэнтность – определенная степень комфорта, ощущаемого обоими коммуникантами в
результате общения. Коммуникативная адаптация подразумевает наличие у личности способности
выбирать такие способы взаимодействия, которые, с одной стороны, будут соответствовать внутрен
нему состоянию самого адресанта (его мотивационно-волевой сфере, нравственным и ценностным
убеждениям, эмоциям, и т. д.); с другой стороны, не вызывать ощущение дискомфорта у адресата.
Межличностная адаптация направлена на кооперацию с собеседником. Вслед за К. Р. Рождерсом, кон
груэнтность определяется нами как «способность осознавать собственные внутренние переживания и
согласовывать свое поведение с ними и с переживаниями партнера» [Приводится по: 7, с. 10].
Выделение данного признака как конститутивного позволяет, во-первых, подчеркнуть двусторон
нюю направленность адаптации (на себя и адресата); во-вторых, выявить такие явления, как
псевдоа
даптация
(неконгруэнтность по отношению к себе)
дезадаптация
(неконгруэнтность по отношению
к собеседнику),
встречающиеся в процессе межличностного общения и рассматриваемые нами как про
явление неконгруэнтного поведения. Стремление быть честной перед самой собой и партнером можно
наблюдать в контексте, где героиня открыто и искренне выражает желание отправиться в одиночестве
в Камбоджу в беседе со своим будущим мужем:
After a good deal of thinking, I рnally brought up the subject of Cambodia with Felipe one morning over
breakfast in Bangkok. I selected my words with a ridiculous amount of mindfulness <…> With a good dose of
stiff formality and a whole lot of preamble, I awkwardly tried to explain that, while I loved him and was hesitant
to leave him alone right now at such a tenuous moment in our lives, I really would like to see the temples in
Cambodia and maybe, since he рnds ancient ruins so tedious, this was a trip I should perhaps consider under
taking by myself? and maybe it wouldn’t kill us to spend a few days apart, given how stressful all the traveling
Результативность

достижение коммуникативного замысла при актуализации адекватной линии
поведения. Коммуникативная адаптация – это в большинстве случаев осознанный выбор из существу
ющего множества возможных такого способа взаимодействия с собеседником, который расценивает
ся обоими коммуникантами как уместный и наиболее эффективный для решения личных или общих
задач. Под у
местностью адаптации
мы понимаем прагматическую оправданность её проявления по
отношению к собеседнику в конкретной ситуации. Анализ исследовательского материала показал, что
существуют границы допустимости адаптации, выход за пределы которых может способствовать гар
монизации общения или провоцировать коммуникативные неудачи.
Изучение коммуникативного присособления в рамках интеракционной модели дает возможность
определить, являются ли действия адресанта ситуативно и адресно оправданными или, наоборот, из
быточными / недостаточными, что, в свою очередь, подтверждает положение о том, что способы взаи
модействия, возможные в конкретной ситуации, отличаются различной степенью эффективности [15].
Для сравнения приведем два примера, демонстрирующих различные формы общения доктора с
пациентом
“Do you understand exactly what is meant by the terms Rh positive and Rh negative?” She hesitated.
“Well, I suppose not. Not exactly anyway.” This was what he had expected. He thought for a moment, then said,
“Let me put it as simply as I can. All of us have certain factors in our blood. And when you speak of a ‘factor’
you might say that it’s another name for an ‘ingredient.’
2) Лечащий врач Ефим Абрамович тоже не испытывал ко мне сочувствия и, когда я лезла к нему с
вопросами, отмахивался, как от пчелы
[11].
В первом случае очевидно стремление врача объяснять пациентке в наиболее доступной для нее
форме, что означает понятие «резус-фактор». Во втором примере дается описание отношения лечащего
доктора, характеризуемое его пациенткой как безучастное, недостаточно внимательное.
Выводы. Проведенный анализ позволяет сделать следующие выводы:
1) адаптация охватывает человеческие взаимоотношения во всем их многообразии и является неотъ
емлемой характеристикой межличностной коммуникации;
2) коммуникативная адаптация обладает такими ключевыми признаками, как процессуальность,
контекстуальность, адресность, прагматичность, комплексность, интерактивность, динамичность, ак
тивность, конгруэнтность, результативность;
3) рассмотренные конститутивные признаки межличностной адаптации позволяют характеризовать
её как особый адресно и ситуативно обусловленный коммуникативный процесс, направленный на гар
моничное и эффективное общение с сохранением собственного «Я».
Список литературы
Бойн Дж.
Мальчик на вершине горы. URL:
http://e-libra.ru/read/371557-mal-chik-na-vershine
-gory.
(дата обращения: 20.10.2016).
Гришковец Е.
Начальник. URL: http://www.e-reading.club/bookreader.php/1010111/Grishkovec_-_
Nachalnik.html (дата обращения: 15.06.2016).
Леонтович О. А.
Введение в межкультурную коммуникацию: учебное пособие. − М.: Гнозис,
Леонтович О. А.
Позитивная коммуникация: постановка проблемы // Вестник РУДН. Серия Линг
вистика. – 2015. – № 1. – С. 164–177.
Макаров М. Л.
Основы теории дискурса. – М.: ИТДГК «Гнозис», 2003. – 280 с.
Метлицкая М.
Дневник свекрови.
http://bookz.ru/authors/maria-metlickaa/dnevnik-_802/1-
(дата обращения: 17.11.2016).
Ренц Т. Г.
Романтическое общение в коммуникативно-семиотическом аспекте: автореф. дис. ...
докт. филол. наук. – Волгоград, 2011. – 39 с.
Любка. URL:
(дата обращения: 28.01.2017).
Санаев П. В.
Похороните меня за плинтусом. URL: http://lib.rus.ec/b/48004/read/ (дата обращения:
Соколова М. С.
Адаптация к собеседнику в процессе межличностной коммуникации: дис. …
канд. филол. наук. – Волгоград: Волгоградский гос. социально-педагогический ун-т, 2012. –173 с.
11.
Токарева В.
Террор любовью: повести и рассказы. – Москва: АСТ, 2014. – 320 с.
Хейли А.
Аэропорт. URL: http://royallib.com/read/heyli_artur/aeroport.html#0 (дата обращения:
Hailey A.
The Final Diagnosis. URL: http://www.modernlib.ru/books/hailey_arthur/the_рnal_diagno
sis/read_1/ (дата обращения: 20.05.2012).
Phillipsen G. & Albrecht T.
Developing communication theories. – Albany, NY: SUNY Press, 1997 –
P.
85–118.
Show I.
Rich Man, Poor Man. URL: http://readli.net/rich-man-poor-man/(дата обращения: 05.07.2012).
Соколова Марина Сергеевна,
кандидат филологических наук, доцент кафедры лингвистики и меж
культурной коммуникации, Волгоградский институт управления – филиал РАНХиГС при Президенте
РФ, г. Волгоград, Россия.
Volgograd Institute of Management –
branch of the Russian Presidential Academy of National Economy
and Public Administration, Volgograd, Russia
The article is devoted to the concept of interpersonal adaptation as a characteristic of positive communication.
Communicative adaptation is deрned as a conscious or unconscious adjustment to the addressee, which is expressed in
choosing an appropriate form of interaction favourable for both interlocutors in the context of current situation. Adaptation
to the interlocutor is described as a complex interactional process, which is intentional, activity-based, dynamic, interloc
utor-oriented, generated by the situation, congruent and effective. These characteristics can be regarded as its constituent
features.
Key words:
adaptation to the interlocutor, constituent features, positive communication, harmonization, interpersonal
relationships.
Bojn Dzh. Mal’chik na vershine gory [The boy at the top of the mountain]. Available at: http://e-libra.ru/
read/371557-mal-chik-na-vershine-gory.html (access at 20 November 2016).
Grishkovec E. Nachal’nik [The chief]. Available at: http://www.e-reading.club/bookreader.php/1010111/
Leontovich O. A. Vvedenie v mezhkulturnuiu kommunikaziiu: uchebnoe posobie [Introduction to
Leontovich O. A. Pozitivnaja kommunikacija: postanovka problemy [Positive communication: the start
ing point of the discussion]. Vestnik RUDN. Serija Lingvistika, 2015, no 1, pp. 164–177.
Makarov M. L. Osnovy teorii diskursa [The basis of discourse theory], Moscow: ITDGK «Gnozis
Metlickaja M. Dnevnik svekrovi [The mother-in-law diary]. Available at: http://bookz.ru/authors/ma
Renc T. G. Romanticheskoe obshhenie v kommunikativno-semioticheskom aspekte: avtoreferat diss. ...
Volgograd, 2011, 39 p.
Rubina D. Ljubka [Ljubka]. Available at: http://e-libra.ru/read/143761-lyubka.html (access at 28 January 2017).
Sanaev P. V. Pohoronite menja za plintusom [Bury me behind the baseboard]. Available at: http://lib.rus.
Sokolova M. S. Adaptacija k sobesedniku v processe mezhlichnostnoj kommunikacii. Dis. … d-ra
рlol. nauk [Adaptation to the interlocutor during interpersonal communication.
Cand. philol. sciences diss.],
Volgograd, 2012, 173 p.
11.
Tokareva V. Terror ljubov’ju: povesti i rasskazy [Terror by love], Moskva: AST, 2014, 320 p.
Hejli A. Ajeroport [Airport]. Available at: http://royallib.com/read/heyli_artur/aeroport.html#0 (access
Hailey A. The Final Diagnosis. Available at: http://www.modernlib.ru/books/hailey_arthur/the_рnal_
Phillipsen G. & Albrecht T. Developing communication theories, Albany, NY: SUNY Press, 1997,
85–118.
Schiffrin D. Approaches to Discourse, Oxford; Cambridge, MA, 1994.
Show I. Rich Man, Poor Man. Available at: http://readli.net/rich-man-poor-man/(access at 5 July 2012).
Marina S. Sokolova,
Ph.D in Philology, Associate professor at the Department of Linguistics and Intercul
tural Communication, Volgograd Institute of Management – branch of the Russian Presidential Academy of
National Economy and Public Administration, Volgograd, e-mail: [email protected]
Для цитирования:
Соколова М. С.
Адаптация к собеседнику как составляющая позитивной комму
никации: конститутивные признаки // Актуальные проблемы филологии и педагогической лингвисти
For citation:
Sokolova M. S.
(2017).
Adaptation to the interlocutor as part and parcel of positive commu
nication: constituent features.
Aktual’nye problemy рlologii i pedagogiceskoj lingvistiki
, 2017, 2, рр. 43–49
УДК 811’112
М. А. Гуляева,
Волгоградский государственный
социально-педагогический университет,
г. Волгоград, Россия
В настоящей статье рассматривается отказ от общения, то есть такого рода ситуации, когда люди по
сылают вербальные или невербальные сигналы об отказе общаться или делают вид, что не хотят общаться,
пользуясь этим приемом в качестве манипулятивной стратегии.
Данное исследование осуществлено группой ученых из Волгоградского государственного социально-педаго
гического университета (Россия) и является частью более широкого исследования под названием «Позитивное
общения».
Цель работы – внедрение результатов проведенных изысканий, касающихся позитивных аспектов использова
ния отказа общаться в ситуации социального взаимодействия. В исследовании представлены критерии класси
фикации, включающие функции, средства выражения и коммуникативные стратегии. В качестве иллюстратив
ного материала приводится ряд примеров взятых из проанализированных данных, что делает научное исследова
ние реалистичным, живым и понятным для читателя.
Ключевые слова:
межличностное общение, выход из общения, прекращение общения, отказ от общения, уре
гулирования конфликтов, функции отказа от общения.
Introduction.
The research “Refusal to communicate as an element of Interpersonal communication” gen
erally represents a complex description of the communicative act of refusal to communicate in the area of in
terpersonal relations and is based to a large extent on the elements of discourse analysis, which helps to reveal
and interpret the intentions of the participants of communicative actions. In a communicative act we refer to the
interaction between communicants as a minimal unit of a communication process. The work contains a detailed
description of verbal (semantic and syntactic) and non-verbal means of refusal, studies implicit and explicit
meanings produced in the communication process. Besides, it represents different classiрcations, covering the
The present paper aims at introducing the results of the conducted research concerning positive impact
of refusal to communicate. Positive impact is studied from two perspectives: con�ict resolution by means of
communication termination or withdrawal and positive functions of refusal to communicate in everyday social
The stated problem may seem rather unexpected as nowadays a lot of researches in the area of interpersonal
communication are dedicated to effective communication, ways of overcoming and avoiding communicative
failures, con�ict resolution by negotiation of the problem. So communication refusal may be exposed to neg
ative assessment as at рrst sight this phenomenon affects the interaction destructively, as it does not maintain
communication but terminates it. To avoid misunderstanding in terminology, the following deрnition to the
notion under analysis is suggested. We see refusal to communicate as a communicative act, where an addresser
ly or unconsciously demonstrates the intention not to join the conversation or terminate it by means
of a particular communicative action or its meaningful absence, and an addressee responds to the message ir
respective of the accuracy of the interpretation of the message. In other words talking about refusal to commu
nicate we do not mean literally REFUSAL but the manifestation of the intention to terminate communication.
Background and methodology
The present research is based on the following theoretical principles. In
general, communication is expected to be an enjoyable occupation, where participants cooperate with each
other to achieve a common goal (
Lemmerman X. [13];
Melnikova S. [16]; Moskvin V. [17]
). From this per
Публикация подготовлена в рамках поддержанного РГНФ научного проекта №16-34-00016.
spective, refusal to communicate can be viewed as a symptom of constrained or even destructive interaction
A. [2];
Panina N.,
Golovaha E. [9]), a form of a
n insecure personality’s
self-protection (
Bodalev A.
S. [10];
Vygotskij
L. [25, p. 332]), a demonstration of negative attitude towards an interlocutor
A. [7];
V [11
, p. 248
B. [18, p. 40]), a manipulation strategy (
A. [7, p. 57];
Refusal to communicate is usually construed as a non-productive strategy of con�ict resolution (Canary
[3]; Cloven D., Roloff M. [4]; DeVito J. [6, p. 397]; Ting-Toomey S. [21]). However, under certain circum
stances it can be effective (
G. [19, p. 75]
Verderber
R. [24, p.137]; Weaver R. [28, p.396]) and may prove
O. [14, p. 356]; Ting-Toomey S. [21], [20]).
observation in order to select primary data, clarify and interpret the results at the intermediate and рnal
stages of the research; b)
discourse analysis used to study strategies and tactics, explicit and implicit meanings
associated with the refusal to communicate; c)
conversational analysis in order to research ways of combining
words, phrases, and utterances forming communicative acts in a social context; d)
method of introspection to
investigate the causality of people’s behaviour on the basis of the researchers’ own communicative experience.
Data used for the research includes feature рlms and novels of 21
centuries of any origin and author’s
The role of communication termination in con�ict resolution.
People often choose to terminate or avoid
communication instead of рnding a compromise and using appropriate communication strategies for accor
dance. Such behavior cannot not affect the further communication process. We attempt to trace the factors that
Careful study of the subject has shown that refusal to communicate in the western and especially American
society, where the high level of directness in communication is quite common, refusal from communication is
rendered as an unproductive strategy of con�ict resolution [6, p. 397]. J. T. Wood talks about such a withdraw
al as a distractive way, which does not solve the discordance but makes it worse. Besides, the nature of such
avoidance is devastating for interpersonal relations: not willing to communicate a person demonstrates his/
her disrespect to a communicative partner, neglect to his/her feelings [27, p. 292]. Kehtlin and Rudolph Ver
derber assume that con�ict avoidance only postpones and enhances confrontation and, as a rule, has negative
consequences [24, p. 132]. Daniel Dana, the specialist in the рeld of con�ict resolution, calls the withdrawal
from communication a false re�ex supposing that people break the relationships too easily [5]. In the opinion
of American scholars active participation in con�ict situations is signiрcant for effective communication. It is
important not only to speak but also be able to listen to and hear your partner and what he/she feels. Refusal to
talk may also result in misunderstanding and irritation (
Cloven D., Roloff M. [4]
; Dana D. [5];
Weaver R. [28,
DeVito J. [6, p. 395];
Wood J. [27, p. 291]; Werderber K., Werderber R., [24, p. 132]).
As for intercultural communication, according to S. Ting-Toomey’s theory [21] different cultures look at
the problem of con�ict resolution differently. The choice between terminating or maintaining the dialog de
pends on the importance of “face maintenance” of his/her own as well as other people’s. In collectivist cultures
“face maintenance” of the group prevails whereas in individualistic ones an individual, protecting his/her face
often at the cost of somebody else’s “face loss”, comes рrst. Therefore unwillingness to discuss the problem
and withdrawal is typical of collectivist cultures while individualistic ones are prone to choose other strategies
Nevertheless, it is to be noted that communication avoidance is not always rendered as a negative phenom
enon. In Richard Weaver’s opinion, such way of behavior is acceptable if it is not frequent, as it gives people
time to calm down when the atmosphere is tense [28]. Rudolph and Kehtlin Verderber suppose that communi
cation withdrawal may be effective as it gives an opportunity to think about the problem. Besides sometimes
termination of communication takes place due to senselessness of the argument in the situations where relation
ships are of no signiрcance. In other words it is more reasonable and polite to stop the conversation rather than
heat up con�ict taking part in the argument [24]. The following example, where the priest ignores the atheist,
Finally, when Dad was unable to stand it any longer, he’d shout out something to challenge the priest. He
didn’t do it to be hostile. He hollered out his point in a friendly tone: “Yo, Padre!” he’d say. The priest usu
ally ignored Dad and tried to go on with his sermon, but Dad persisted. He’d challenge the priest about the
scientiрc impossibility of the miracles, and when the priest continued to ignore him, he’d get mad and yell out
something about Pope Alexander VI’s bastard children…
(The Glass Castle. Jeannette Walls).
According to G.Scott communication withdrawal can be appropriate when a person has to deal with a tough
partner and there are no compelling reasons to maintain the relationship. Among the most typical situations
when the withdrawal strategy is recommended are the following: insigniрcance of the outcome of the situation,
lack of willingness or an opportunity to resolve the con�ict for your own beneрt, intention to gain some time
to obtain somebody’s support or additional information or when the open discussion may make the con�ict
Therefore, the way people behave in con�ict depends on many factors, including not only personal traits
of the communicants but also cultural peculiarities. Any situation of discordance creates a tense atmosphere
with both partners in a vulnerable position and with especially sensitive perception, which requires maximum
However, people avoid interaction not only in con�ict situations and communication termination does not
always have a destructive impact. The present research attempts to trace some positive aspects of the investi
Functions of refusal to communicate in everyday social interaction.
The analyzed data reveals a wide
range of functions communication refusal performs. It does not only ruin interaction and person’s relationships,
but also regulates the conversation, leading it in a proper direction, coordinates behavior of the participants
of the interaction. Taking into consideration the fact that in a real communication the combination of several
Among the positive functions of communication refusal we differentiate protective, regulative, wait and
Protective function is exercised if people choose to avoid interaction or terminate it when they are shy,
self-conscious, and the level of communication apprehension is too high, when they want to get rid of over
bearing company, defend their personal space, when they have fears, that some contact can damage his\her
life or reputation They may become unapproachable in case they don’t want anybody to see them weak, upset,
depressed, outraged and etc. They intentionally avoid meeting others at that particular moment. In the movie
Kramer vs. Kramer Ted is completely devastated by the court decision, which enforces him to give his son to
his wife. In order to calm down and get over a shock he locks the door and doesn’t respond to his neighbor’s
Regulative (directive) function is performed when refusal to communicate coordinates actions and behavior
of communicants. A person chooses to refrain from taking part in some argument or wants to stop the conver
sation giving reasonable explanation:
You’d better go
We have nothing to talk about any more. I do not want
to talk as I don’t like the tone of the conversation; Stop shouting at me or we won’t talk.
In the movie “The land of women” the daughter doesn’t want to talk to her mother as she is not pleased with
– Mom, I can’t talk about it anymore. It’s too retarded. And I really don’t want to рght with you right now.
In the next example we see, how a woman tries to explain to her friend, that she wants to forget him and
does not want to have any contact with him. This refusal aims at regulating the relationship between two
Text message:
Jasper: Heard you left for holiday in Lotus Land. First vacation for four years is a turning point. I salute
you! How do I reach you? Jasper.
Iris: Jasper, we both know I need to fall out of love with you. Would be great if you would let me try.
(“The
Wait and see
function
is exercised when it is necessary for a communicant to suspend a conversation to calm
down, wait until the better time, friendly and hospitable stance of the partner, his/her readiness to carry on an
effective dialogue. As an example we took an episode from the book
“The bridges of the Madison County” by
Robert James Waller
, where the wife experiencing personal tragedy, asks her husband to give her some time to
Richard looked over at her. “What’s wrong, Frannie? Will you please tell me what’s wrong with you?”
“Richard, I just need some time to myself. I’ll be all right in a few minutes.”
Ethical (ceremonial) function is realized when etiquette rules or the sense of delicacy require to рnish the
meeting or conversation. It can be observed in the situations when people are afraid to be overbearing or intru
Another example illustrates how two people, who are bored with each other’s company, рnish their meet
ing, trying to be polite and not offend each other.
Then Ed glances at me, and my empty glass, and says, “Don’t let me keep you”.
Don’t let me keep you. It’s a good thing I’m not into this guy. If that isn’t code for I can’t stand a moment
more in your company, I don’t know what it is.
“I’m sure you have dinner plans,” he adds politely.
“Yes!” I say brightly. “I do as it happens. Absolutely. Dinner plans.” I do a pantomime sweep of my watch
in front of my eyes. “Goodness, is that the time? I must run. My dinner companions will be waiting.”
“Well, I have plans too.” He nods. “So maybe we should…”
“Yes, let’s. It’s been fun.”
(Sophie Kinsella. Twenties girl)
The conducted analysis allowed us to describe some positive aspects of refusal to communi
cate from the point of view of its operating in con�ict situations as well as in every day social interaction. The
functions performed by communication refusal are not limited by the abovementioned classiрcation. Here we
attempt to show the aspects that can positively affect the process of communication, protect people feelings
The conducted analysis allowed us to describe some positive aspects of refusal to communicate from the
4. It allows to avoid unnecessary arguments.
As for everyday social interaction, we identify the set of functions that can positively in�uence the commu
nication process as well as personal relationships. Among them are:
regulative function – regulates the conversation, leading it in a proper direction, coordinates actions and
The investigation of the topic hopefully will positively in�uence the complicated process of human com
писок литературы
Бодалев А. А.
Психология общения. – М.: Когито-центр, 2011. – 2280 с.
Бодалев А. А., Ковалев Г. А.
Психологические трудности общения и их преодоление //
Педагогика.
Canary D. J., Cody M. J, Manusov V. L.
(1994) Interpersonal communication. NY.
Cloven D. H., Roloff M. E.
(1991) ‘Sense-making activities and interpersonal con�ict: Communicative
cures for the mulling blues’ // Western journal of speech communication. – № 5. – С. 134–158.
DeVito Joseph A.
(2001) The interpersonal Сommunication Book. Longman
Егидес А. П.
Лабиринты общения или Как научиться ладить с людьми. М.: АСТ-Пресс-книга, 2002.
Головаха Е. И., Панина Н. В.
Психология человеческого взаимопонимания. – Киев: Политиздат,
Головин С. Я.
Словарь практического психолога. – Минск: Харвест. 1998. – 554 с.
Горянина В. А.
Психология общения: учеб. пособие для студ. высш. учеб. заведений. – М.: Ака
11.
Grifрn E. A.
A рrst look at communication theory. – NY.: McGraw-Hill, 2004. – 608 p.
Ламыкин О. Д.
Защита от манипуляций [Электронный ресурс]: электрон. данные. – Минск:
Белорусская цифровая библиотека
LIBRARY
, 05 ноября 2010. Онлайн документ. 30 Мая 2016.
http://library.by
Леммерман Х.
Учебник риторики. Тренировка речи с упражнениями. – М.: Интерэксперт, 1999.
Леонтович О. А.
Русские и американцы: парадоксы межкультурного общения. – Волгоград: Пе
McCroskey J. C.
(1984), The Communication Apprehension Perspective. In avoiding communication:
Мельникова С. В.
Деловая риторика(речевая культура делового общения): учебное пособие. –
Ульяновск: УлГТУ, 1999. – 106 с.
Москвин В. П.
Аргументативная риторика: теоретический курс для филологов. – Ростов н/Д.:
Феникс, 2008. – 637 с.
Паригин Б. Д.
Анатомия общения: учебное пособие.

зд. дом Михайлова В. А., 1999. –
(1990). Resolving con�ict. Oakland, CA: New Harbinger.
Ting-Toomey S., Chung L.
(2005).
Understanding Intercultural Communication
. Los Angeles, CA:
Roxbury Publishing Company.
Ting-Toomey S.
(1985) ‘Toward a theory of con�ict and culture.’ In W. B. Gudykunst, L. P., Stewart,
& S. Ting-Toomey (Eds.),
Communication, culture, and organizational processes
. Beverly Hills, CA: Sage.
Van Dijk T. A.
(1981) ‘Discourse studies and education’ Applied Linguistics 2, 1–26.
Verdeber Rudolf F.
(1994) Speech for Effective Communication. Austin: Holt, Rinehart, and Winston.
Verdeber R., Verdeber K.
(2003) Psychology of communication. Saint Petersburg: Prime-Euroznak.
Основы дефектологии: учебник для вузов. – СПб.: 2003. – 654 с.
Watzlawick P., Beavin J., & Jackson D.
(1967) Pragmatics of Human Communication. W. W. Norton:
New York.
Wood J. T.
(2004) Interpersonal Communication. Everyday encounters. – Wadsworth.
Weaver II R.
. Allyn & Bacon, Incorporated.
Фильмография
1. Kramer vs. Kramer. USA: Columbia Pictures, 1979, dir.
2. The Land of Women. USA: Picturehouse, 2008, dir. Diane English.
3. The Holiday. USA: Columbia Pictures 2006, dir. Nancy Meyers.
Источники
Twenties girl
. New York: Dial Press.
Waller J.
. New York: Warner Books.
Walls J.
(2005) The Glass Castle. New York:Scribner.
Гуляева Марианна Александровна,
кандидат филологических наук, доцент кафедры межкультур
ной коммуникации и перевода, Волгоградский государственный социально-педагогический универси
тет, г. Волгоград, Россия.
M. A. Gulyaeva,
Volgograd state socio-pedagogical
University, Volgograd, Russia
The present paper deals with refusal to communicate, that is situations when people send verbal or nonverbal messages
about refusing to communicate or they pretend that they do not want to communicate, using it as a manipulation strategy.
This research is a part of a broader study entitled “Positive communication” and done by a group of scholars from Volgo
grad State Socio-Pedagogical University, Russia. The work aims at introducing the results of the conducted research con
cerning the positive aspects of functioning of the refusal to communicate in social interaction. It represents the classiрcation
with suggested criteria, covering the functions, means of expression and communicative strategies, illustrated by a number
of multiple examples taken from analyzed data, which makes the research work realistic, vivid and clear to the reader.
Key words:
interpersonal communication, communication withdrawal, communication termination, refusal to commu
nicate, con�ict resolution, functions of refusal to communicate.
1. Bodalev A.
A. (2011)
2. Bodalev A.
A., Kovalev G.
A. (1992) ‘Psihologicheskie trudnosti obshhenija i ih preodolenie’ [Dealing
3. Canary D. J., Cody M. J., Manusov V. L. (1994) Interpersonal communication. NY.
4. Cloven D. H., Roloff M. E. (1991) ‘Sense-making activities and interpersonal con�ict: Communicative
cures for the mulling blues’. Western journal of speech communication, no 55, pp. 134–158.
6. DeVito Joseph A. (2001) The interpersonal Сommunication Book. Longman.
7. Egides A.
P. (2002)
Labirinty obshhenija, ili Kak nauchit’sja ladit’ s ljud’mi
[Labyrinth of communica
tion, or how to learn to deal with people], Moscow: ACT-Press book.
8. Golovaha E.
I., Panina N.
V. (1989)
Psihologija chelovecheskogo vzaimoponimanija
[Psychology of
9. Golovin S.
J. (1998)
Slovar’ prakticheskogo psihologa
[Dictionary of applied psychologist], Minsk:
10. Gorjanina V.
A. (2002)
Psihologija obshhenija: ucheb. posobie dlja stud. vyssh. ucheb. zavedenij
[Psy
chology of communication: college textbook], Moscow: Academija.
11. Grifрn E. A. A рrst look at communication theory, NY.: McGraw-Hill, 2004, 608 p.
12. Lamykin O.
D. (2010) ‘Zashhita ot manipuljacij’ [Protection from manipulation]. In:
Belorussian dig
ital library
. Belorussia, Minsk, Nov 2010. Online document. 30 May 2016 <
http://library.by/portalus/mod
ules/psychology/readme.php?subaction showfull&id 1288960931&archive 1288969338&start_from &uc
13. Lemmerman X. (1999)
Uchebnik ritoriki. Trenirovka rechi s uprazhnenijami
[Book of rhetoric. Speech
14. Leontovich O. (2002)
Russkie i amerikancy: paradoksy mezhkul’turnogo obshhenija:
[Russians and
Americans: paradoxes of intercultural communication], Volgograd: Peremena.
15. McCroskey J. C. (1984), The Communication Apprehension Perspective. In avoiding communication:
16. Mel’nikova S.
V.(1999)
Delovaja ritorika (rechevaja kul’tura delovogo obshhenija)
[Business rhetoric
17. Moskvin V.
P. (2008)
Argumentativnaja ritorika: teoreticheskij kurs dlja рlologov
[Persuasive rhetoric:
18. Parygin B.
D. (1999)
Anatomija obshhenija: ucheb. posobie
[Anatomy of communication: study guide],
St. Petersburg: Michailov’s publishing house.
20. Ting-Toomey S., Chung L.
C. (2005).
Understanding Intercultural Communication
, Los Angeles, CA:
Roxbury Publishing Company.
21. Ting-Toomey S. (1985) ‘Toward a theory of con�ict and culture.’ In W. B. Gudykunst, L. P., Stewart,
& S. Ting-Toomey (Eds.),
Communication, culture, and organizational processes
, Beverly Hills, CA: Sage,
22. Van Dijk T. A. (1981) ‘Discourse studies and education’ Applied Linguistics 2, 1–26.
23. Verdeber Rudolf F. (1994) Speech for Effective Communication, Austin: Holt, Rinehart, and Winston.
24. Verdeber R., Verdeber K. (2003) Psychology of communication, Saint Petersburg: Prime-Euroznak.
25. Vygotskij L.
S. (2003)
Osnovy defektologii: uchebnik dlja vuzov
[Fundamentals of defectology: college
textbook], St. Petersburg: Lan’.
26. Watzlawick P., Beavin J., & Jackson D. (1967) Pragmatics of Human Communication. W. W. Norton:
New York.
27. Wood J. T. (2004) Interpersonal Communication. Everyday encounters, Wadsworth.
28. Weaver II R.
. Allyn & Bacon, Incorporated.
1. Kramer vs. Kramer. USA: Columbia Pictures, 1979, dir.
2. The Land of Women. USA: Picturehouse, 2008, dir. Diane English.
3. The Holiday. USA: Columbia Pictures 2006, dir. Nancy Meyers.
Sources:
Twenties girl
. New York: Dial Press.
2. Walle, J. (1992)
. New York: Warner Books.
3. Walls J. (2005) The Glass Castle. New York:
Scribner.
A.
Gulyaeva,
Ph.D., Associate Professor, Department of Intercultural Communication and
Translation of Volgograd State Socio-Pedagogical University, Volgograd, Russia.
Для цитирования:
Гуляева М. А.
Позитивные функции отказа от общения в межличностной ком
муникации // Актуальные проблемы филологии и педагогической лингвистики. 2017. № 2. С. 50–56.
For citation:
Gulyaeva M. A.
(2017).
Positive functioning of refusal to communicate in social interaction.
Aktual’nye problemy рlologii i pedagogiceskoj lingvistiki
УДК 81
И. Д. Бекоева,
Юго-Осетинский государственный
университет
, г.
Цхинвал, РЮО;
Северо-Осетинский государственный
университет, г. Владикавказ, Россия
В статье рассматривается проблема идентификации особенностей менталитета осетинского народа по
средством лингвокогнитивного анализа концепта свобода, занимающего центральное место в системе ценно
стей югоосетинского лингвокультурного сообщества. Исследование показало, что понимание ключевых культур
ных смыслов, в частности, концепта «свобода», определяется картиной мира носителя языка, которая, в свою
очередь, является следствием определенным образом структурированного представления человека об окружа
ющей его действительности и зависит от культурных традиций того или иного народа.
Тексты, в которых
актуализируется концепт, отражают социокультурные и политические условия эпохи, подобный подход дает
возможность рассмотреть внеязыковые процессы как факторы развития концептосферы, выявить некоторые
важные аспекты взаимодействия между концептуальной картиной мира и широким культурным и обществен
но-политическим контекстом.
Ключевые слова:
национальный характер, менталитет, языковая личность, языковая картина мира, концеп
туальная система, метафора, языковое сознание, культурные приоритеты, лингвокогнитивный анализ.
Введение.
В разных определениях концепта свобода, доминантным компонентом в которых являет
ся философское толкование его, в соответствии с которым свобода – это многозначное понятие, край
ние значения его можно обозначить как: 1) возможность индивида самому определять свои жизненные
цели и нести личную ответственность за результаты своей деятельности; 2) возможность действовать в
направлении цели, поставленной коллективом или обществом [19].
Свобода
– «способность человека действовать в соответствии со своими интересами и целями, опи
раясь на познание объективной необходимости» [20].
Свобода – одна из основополагающих для европейской культуры идей, отражающая такое отноше
ние субъекта к своим актам, при котором он является их определяющей причиной и они, стало быть,
непосредственно не обусловлены природными, социальными, межличностно-коммуникативными, ин
дивидуально-внутренними или индивидуально-родовыми факторами. Культурно-исторически варьи
рующееся понимание меры независимости субъекта от внешнего воздействия зависит от конкретного
социально-политического опыта народа, страны, времени. В живом русском языке слово
«свобода» в
самом общем смысле означает отсутствие ограничений и принуждения, а в соотнесенности с идеей
воли – возможность поступать, как самому хочется [13].
В лингвистическом смысле существуют разные толкования понятия
свобода
, но наиболее точный
инвариант определения можно найти в Толковом словаре живого великорусского языка В. И. Даля, в
соответствии с которым,
свобода
– своя воля, простор, возможность действовать по-своему; отсутствие
стеснения, неволи, рабства, подчинения чужой воле [7].
беспрепятственность, воля, независимость, свободомыслие, выбор, простор
Обзор литературы. Методы.
Основной единицей лингвокультурологии является культурный концепт

многомерное смысловое образование, в котором выделяются ценностная, образная и понятийная стороны.
В термине «концепт», являющемся базовым термином современной когнитивной лингвистики и
лингвокультурологии – находит отражение связь языка и культуры, языка и мышления. Первое упомина
ние термина «концепт» связывают с именем С. А. Аскольдова-Алексеева, развившего когнитивно-пси
хологическую точку зрения на природу концепта, согласно которой концепт замещает собой в речи одно
из значений слова, т. е. является свернутым первичным мыслительным представлением [3]. В
советское
время первой фундаментальной работой о природе концепта становится монография Р.
Павилениса
[14], который разрабатывает логико-гносеологическую точку зрения на природу концепта.
В когнитивной лингвистике существует несколько основных подходов к определению концепта и
его природы.
Концепт – многомерное смысловое образование, в котором выделяются ценностная, образная и по
нятийная стороны [9, с. 91].
По мнению Ю. Степанова, концепт принадлежит сознанию и включает, в отличие от понятия, не
только описательно-классификационные, но и чувственно-волевые и образно-эмпирические характе
ристики. Концепты не только мыслятся, но и переживаются [16, с. 41].
Концепт, по определению Ю. С. Степанова, – это «сгусток смыслов», он не является замкнутой
единицей, точнее, с которым принято отождествлять концепт. Концепты актуализируются в речевой
практике, воплощаются в текстах, с опорой на которые исследователи строят свои описания. Бесспор
но, актуализация концепта зависит от его семантики и структуры, ибо представляет собой их развора
чивание [16, с. 41].
Концепт, как отмечает Е. С. Кубрякова в «Кратком словаре когнитивных терминов», отражает пред
ставления «о тех смыслах, которыми оперирует человек в процессах мышления и которые отражают
содержание опыта и знания, содержание результатов всей человеческой деятельности и процессов по
знания мира в виде неких квантов знания…» [12, с. 90].
Описание концепта – это специальные исследовательские процедуры толкования значения его име
ни и ближайших обозначений. В частности: 1) дефиниция – выделяются смысловые признаки: кате
гориальный статус, тематическая конкретизация, характеристика, внешняя оценка – «отсутствие ува
жительной причины», внутренняя оценка, модальность долженствования; 2) контекстуальный анализ;
этимологический анализ; 4) паремиологический анализ; 5) интервьюирование, анкетирование, ком
ментирование, запись [9, с. 94].
Наименее разработанным вопросом лингвоконцептологии является дифференциация метафориче
ского, прецедентного и символического пластов концепта, которые рассматриваются в образной со
ставляющей в качестве образно-метафорического, образно-прецедентного или образно-символическо
го элементов [18, с. 101–111].
Метафоры, входящие в структуру концепта, способствуют проявлению экпланаторности и оценоч
ности политического дискурса [28].
Т. Ю. Тамерьян, различая смысловую и функциональную значимость метафоризации, символиза
ции и прецедентности, выделяет отдельные дополнительные когнитивные пласты концепта – метафо
рический, символический и прецедентный [18, с. 105], [28], [17].
Номинативная плотность – это детализация обозначаемого фрагмента реальности, множественное
вариативное обозначение и сложные смысловые оттенки обозначаемого. Именно номинативная плот
ность является важнейшим объективным показателем актуальности той или иной сферы действитель
ности для конкретного сообщества.
Существующие в лингвистике подходы к пониманию концепта, за исключением тех исследований,
где концепт и понятие отождествляются, сводятся к лингвокогнитивному и лингвокультурному осмыс
лению этих явлений.
В основу настоящего исследования положена классификация способов анализа концептов по
Карасику.
Объектом исследования являются функционирование и развитие концепта
свобода
в югоосетинском
политическом дискурсе. Предметом исследования является: 1) описание номинативного поля концепта
свобода
; 2) актуализация концепта свобода в политическом дискурсе Южной Осетии в связи с внутри-,
меж- и внеязыковыми (политическими, экономическими и социокультурными) факторами; 3)
особен
ности диахронического развития концепта
свобода
в языковой картине южных осетин.
Изучение концепта
свобода
, который отличается от многих других концептов тем, что имеет смыс
ловую пару – воля (наряду с другими «парными» концептами: добро и благо, правда и истина, долг и
обязанность и др.), находит свое отражение в целом ряде исследований [Булыгина, Шмелев 1997; Саве
льева 1997; Катаева 2004; Солохина 2004]. Уже имеющиеся исследования концептуальной пары свобо
да и воля (В. Н. Топоров, Т. В. Булыгина и А. Д. Шмелев, А. Д. Кошелев, А. Вежбицкая, Д.
Лихачев и
др.), как и философское осмысление соответствующих понятий в работах исследователей ХIХ
– начала
ХХ вв. (И. В. Киреевский, А. С. Хомяков, В. Г. Белинский, Г. П. Федотов, Л. П. Красавин, Н. А. Бердяев
и др.), позволяют предположить, что в русском сознании воля почти всегда противопоставляется свобо
де, будучи непосредственно связана с ней. В языковой картине южных осетин концепт
свобода
является
ключевым, объединяясь с концептом
воля
, который, в отличие от концепта
свобода
, является особой
единицей ментальности русского человека.
Теоретическую базу исследования составили труды, посвященные актуальным проблемам ключевых
культурных концептов (С. Г. Воркачев, В. И. Карасик, Н. А. Красавский, М. В. Пименова, Г.
Г.
кин, В. И. Теркулов), вопросам соотношения языковой, концептуальной и авторской картин мира
Апресян, Н. Д. Арутюнова, Кубрякова, В. А. Маслова, З. Д. Попова, И. А. Стернин, Ю.
Сте
панов, В. Н. Телия, Т. Ю. Тамерьян), исследованию средств объективации концептов: метафоры, мета
форического и метонимического моделирования и др. (Е. А. Пименов, М. В. Пименова, Т.
В. Симашко,
П. Чудинов). Важность изучения названных проблем в течение уже нескольких десятилетий подчер
кивают и зарубежные исследователи (А. Вежбицка (Wierzbicka A.) [ 29], М. Джонсон (Johnson M.) [27 ],
Дж. Лакофф (Lakoff G. ) [26], Э. Рош (Rosh E. N.) [27], Ж. Фоконье (Fauconnier G.) [25] и др.).
В исследовании использовались
методы
компонентного, логико-понятийного, дискурсивного и кон
текстуального, этимологического анализов, интерпретационный метод, метод сплошной выборки.
Результаты и дискуссии.
Концепт
свобода
соотносится с ключевыми ценностями культуры, ко
торые оказывают определяющее воздействие на общественную жизнь южных осетин. В условиях
глобализации, которая неизбежно влечет за собой утрату культурной и национальной идентичности,
невозможно переоценить значимость процессов, протекающих в югоосетинском обществе. Изучение
концепта
свобода
представляется особенно актуальным в Южной Осетии, учитывая непростой истори
ко-политический контекст (военные конфликты, борьба за независимость, признание Южной Осетии
Россией и рядом других государств), проблемы, связанные со становлением демократического устрой
ства государства Алания и с формированием сознания европейского типа у южных осетин.
Данная область исследования в русле лингвокультурологии и политической лингвистики представ
ляется совершенно новой сферой научного описания югоосетинской политической коммуникации [5; 6].
В языковой картине мира южных осетин концепт
«сСрибар», «сСрибардзинад» – свобода
– один
из важных элементов концептосферы, отражающей югоосетинскую политическую действительность.
Основной акцент исследования ставится на содержательных характеристиках исследуемого концепта в
осетинском и русском языках.
В основу настоящей работы положено комплексное исследование югоосетинских концептов в язы
ковой картине мира осетин, проживающих в Южной Осетии – государстве Алания, в частности, рас
смотрение концепта
свобода.
Изучение концепта предполагает
1. описание исследуемого концепта на базе а) лексико-семантического анализа, б) лингвокультуро
логической интерпретации и в) выявления текстового содержания концепта
свобода
2. определение ядра и околоядерной области концепта;
3. сопоставление концептов
свобода
воля
в лингвокультурологическом аспекте;
4. определение и характеристику ключевых средств объективации концепта
«сСрибардзинад» –
«свобода»
5. выявление национально-культурной специфики исследуемого концепта в языковой картине мира
южных осетин.
Фактическим материалом для исследования послужили текстовые записи законченных речевых про
изведений президента Южной Осетии Л. Х. Тибилова (фрагменты выступлений и встреч, публикации
выступлений и интервью президента в различных средствах массовой информации; материалы архива
ЮОНИИ им. З. Ванеева, архивные данные Государственного архива РЮО; данные сплошной выборки
из газет «Советская Осетия», «Советон Ирыстон», «Южная Осетия», «Хуссар Ирыстон», «ХурзСрин».
Расширяя список изученных базовых концептов на материале осетинского и русского языков, рабо
та создает перспективу для описания в дальнейшем концептосферы данных языков как средств отраже
ния языковой картины мира южных осетин.
Результаты проведенного исследования могут выступать в качестве базы при разработке спецкурсов
по политической лингвистике и концептологии. Языковой материал, положения и выводы исследова
ния могут использоваться в лекционных материалах, практических занятиях по общему языкознанию,
лексикологии, лингвоконцептологии и теории межкультурной коммуникации, при разработке тематики
дипломных и курсовых работ, а также в практике преподавания осетинского и русского языков.
Исследование представляется значимым, во-первых, для осмысления актуальных процессов, проте
кающих в осетинской культуре, а во-вторых, в связи с проблемой самоидентификации южных осетин
как этноса.
Поскольку концепт
свобода
рассматривается в данном исследовании в диахроническом развитии,
отметим, что выделяется два аспекта существования концепта во времени. Прежде всего, это процессы
становления и трансформации концепта (последний предполагает усложнение его структуры, замеще
ние одних компонентов другими или утрату компонентов, а в предельном случае – даже появление и
исчезновение концепта). В данном случае мы имеем дело с изменениями, которые можно сопоставить
с трансформацией лексической структуры языка (появлением новых слов, новых значений, утратой и
переосмыслением старых).
Второй аспект, который требует особого внимания, затрагивает не столько концепт, сколько его
функционирование.
Структуру концепта подобные изменения не затрагивают,она остается более или менее стабильной,
но при этом изменяется, адаптируясь к внешним (например, политическим или культурным) условиям,
в которых существует, не разрушают и не усложняют ее, однако значимы с точки зрения отражения в
реальной языковой практике широкого социокультурного и политического контекста. Речь идет о про
цессе, когда под воздействием социокультурных и политических условий деформируется актуализация
концепта, но не сам концепт. Это может проявляться в том, что частотность использования концепта
для категоризации определенных сфер действительности под влиянием идеологии меняется, а внима
ние перемещается на иные сферы.
Свобода
переводится на осетинский язык как
сСрибардзинад

свобода, независимость
или
свобода, независимость; свободный, независимый
Образная составляющая –
выпустить на свободу, борцы за свободу, народно-освободительная ар
мия; освободительное движение; свобода действий; свобода собраний; делать что-то на свободе,
свободное (независимое) слово; свободный труд; свободный народ.
Согласно этимологическим данным
«вольный, свободный
, свобода
– «
свобода»

производное от
и имеет абстрактное категориальное значение.
Сложение из
голова
и
право, воля, власть
с соединительным гласным
-ĭ-| -
Эти же
компоненты могут выступать в «развернутом» виде:
«они не были свободны»
(буквально
«их голова не была в их власти»
В этих сложениях
голова выступает в функции
возвратно-притяжательного местоимения
сам, свой: предоставленный своей воле, вольный над
собой
Таким образом, в осетинском языке воля входит в структуру слова
свобода
, в отличие от русского
языка, в котором два этих понятия представляют изолированные языковые единицы, не пересекающи
еся структурно.
Каждый концепт имеет ряд своих собственных значений, которые, соответственно, являются частью
смыслового содержания выражаемого им концепта в определенной лингвокультуре.
Если говорить об актуализации концепта
свобода
в югоосетинской политической реальности и пе
ремещении его в иные сферы под влиянием меняющегося историко-политического контекста, то мож
но привести следующий пример – в начале 20-х годов XX века концепт
свобода
в языковом сознании
южных осетин включал в себя идею освобождения рабочих и крестьян Южной Осетии от власти мень
шевистской Грузии. 20 апреля 1922 года было издано постановление о создании автономии южных
осетин. Таким образом, учреждение автономии дало южным осетинам возможность создать нацио
нально-территориальное образование в пределах четко обозначенных границ.
В годы советской власти, которые характеризовались относительной политической стабильностью
для южных осетин, актуализация концепта
свобода
деформируется. Трудящиеся Южной Осетии, как
и все граждане СССР, требуют
свободы
для развивающихся стран. Третья полоса газеты «Советская
Осетия» печатает пропагандистские материалы, в которых концепт
свобода
несет в себе значение осво
бождения от ига капиталистов.
Для граждан Югоосетинской автономной области концепт
свобода
утрачивает свое ядерное зна
чение, поскольку нахождение в составе СССР уже предполагает имплицитно общественную и инди
видуальную свободу. В политическом смысле для южных осетин, всегда являвшихся сторонниками
советской идеологии, политический компонент концепта
свобода
не актуализировался.
90-е годы XX века отмечены борьбой южных осетин за национальное самоопределение. Концепт
свобода
актуализируется в новом историко-политическом контексте, возвращаясь к своему первона
чальному значению, предполагавшему независимость от Грузии.
В материале газеты «Южная Осетия» от 08.01.92 года в обращении к гражданам Южной Осетии
вспоминаются горькие уроки истории, в частности геноцид осетинского народа в 1920 году. «В то время
Осетия была близка к своей
свободе
однако огромной преградой перед ней встала советская империя и
ее разрушительная национальная политика. И были забыты страдания и горе целого народа, был забыт
геноцид. Будто его и не было вовсе.
Сегодня Осетия вновь близка к своей
свободе
Мы должны для себя уяснить: располагаем ли мы, осетины, исторической памятью? Наконец, мы
должны определить, достойны ли вообще осетины
свободы
Как мы можем понять из приведенного отрывка, а также из большого количества примеров, ото
бранных методом сплошной выборки из публицистических материалов 90-х годов, концепт
свобода
для южных осетин сохраняет политическую импликацию. Меняется лишь исторический фон. В первом
случае – это двадцатые годы XX века и противостояние южных осетин с правительством меньшевист
ской Грузии, а во втором случае – 90-е годы XX века и борьба Южной Осетии за политическое самоо
пределение и независимость от Республики Грузия.
«Человек рождается
свободным
и вместе с ним растет
это чувство
чем больше ущемлять
эту сво
, тем больше возрастает потребность в
. Тогда человек встает на борьбу за
свободу
Прецедентная составляющая концепта
свобода находит свое отражение в выражении
sСrĭbar, kСnС mСlСt
! – «Либо свобода, либо смерть»
Эта прецедентная фраза, воспроизведенная вна
чале в песне о народном герое Исаке Харебове, а затем в стихотворении поэтессы Людмилы Галавано
вой, стала своего рода лозунгом югоосетинского сопротивления и борьбы за независимость.
У нас у всех сейчас одна мысль:
или свобода, или смерть
Номинативное поле концепта свобода
актуализируемого в данном отрывке, включает в себя пред
ставление о свободе как о физическом и духовном состоянии воли, чувстве (эмоциональный компонент
номинативного поля); как о независимости политической (идеологическая составляющая номинатив
ного поля).
«Проводя референдум, мы тем самым еще дальше продвигаемся по пути национально-
освободи
тельного
движения. Но мы должны помнить, что еще немало сил и энергии потребуется для достиже
ния этой заветной цели –
Свободы
Концепт свобода по-прежнему занимает важное место в языковой картине мира южных осетин.
свободе говорят как о свершившемся факте. Президент Леонид Тибилов, выступая на торжественном
собрании в честь 25-летия референдума о независимости, сказал, что итоги референдума 19 января
1992 года не теряют своей актуальности, а вектор политического курса Южной Осетии ориентирован
на их реализацию [24]. Это был также период начала «лихих девяностых», когда после развала Со
ветского Союза наступили долгие годы безвременья. Именно в таких условиях наш
свободолюбивый
народ проявил свои лучшие качества, явив миру образец единства и сплоченности на пути к реализации
своего неотъемлемого права на национальное самоопределение» [2
Данный концепт неоднократно актуализируется в политическом дискурсе президента и других по
литиков Южной Осетии.
Заключение.
Свобода
– это идея универсальная, общефилософская, как и пространство, время, дви
жение. Ядро концепта
свобода
отражено в разных языках, по меньшей мере во всех европейских, как
возможность действовать по своей воле, в соответствии со своими намерениями.
В югоосетинской языковой картине мира эта универсальная идея получила специфическое осмыс
ление. Наиболее значимым проявлением индивидуалистской свободы, помимо свободы в физическом
смысле (возможность выбора образа жизни, действия, работы (в границах уголовного и государствен
ного законов, духовной свободы (возможность формировать свое, индивидуальное представление о
мире, беспрепятственно выражать свою точку зрения) для южных осетин является
национальная сво
бода
предполагающая
возможность считать себя частью своего народа, право жить со своим народом,
говорить на родном языке, жить на родной земле.
Русскому слову
свобода
в осетинском языке соответствуют две лексемы –
и
сСрибардзи
В соответствии с результатами анализа словарных определений имен концепта
свобода
в русском
языке и
сСрибар/сСрибардзинад
– в осетинском – были выделены три основных значения, общие для
сравниваемых лексем-репрезентантов концепта: 1) возможность поступать как хочешь, 2) отсутствие
ограничений, 3) существование не в рабстве, не в неволе.
Концепт
свобода
относится к базовым концептам, составляющим концептосферу осетинского и рус
ского языков. Данный концепт часто представляется в качестве символа и является бинарным (свобо
– несвобода; состояние большей свободы – состояние меньшей свободы).
К характерным признакам концепта
свобода
можно отнести: 1) образную составляющую – образы
птицы, полета, дыхания, открытого пространства и др. (свободный полет, свободно дышать); 2) поня
тийную составляющую, предполагающую возможность поступать в соответствии со своим желанием,
отсутствие каких бы то ни было ограничений, противопоставление несвободе, неволе, рабству; 3)
ностную составляющую – одну из главных ценностей жизни, подразумевающую патриотическую им
пликацию, необходимость борьбы за свободу, защиту ее, во избежание угрозы ее утраты.
Важнейшие лингвокультурные отличия концепта
свобода
в языковом сознании южных осетин сво
дятся к: 1) соотношению концептов свобода, воля, право; 2) противопоставлению неволе, рабству;
актуализации личных и общественных усилий для достижения свободы.
Список литературы
Абаев В. И.
Историко-этимологический словарь осетинского языка: в 4 т. – Т. III: S–T. – Л.: Наука,
Абаев В. И.
Русско-осетинский словарь. – Орджоникидзе: Ир, 1970. – 720 с.
Аскольдов (Алексеев) С. А.
Концепт и слово // Русская словесность. От теории словесности к
структуре текста: Антология / под общ. ред. В. П. Нерознака. – М.: Academia, 1997. – С. 267–279.
4. Антология концептов / под ред. В. И. Карасика, И. А. Стернина. – Волгоград: Парадигма, 2005. –
Т.
Бекоева И. Д., Джиоева В. П., Тамерьян Т. Ю.
Стратегии власти в аспекте югоосетинского полити
ческого дискурса // Вестник Пятигорского государственного лингвистического университета. – 2015.
Бекоева И. Д., Джиоева В. П., Тамерьян Т. Ю.
Доминантные политтехнологии югоосетинского
политического дискурса // Политическая лингвистика. – 2015. – № 4. – С. 72–80.
Даль В. И.
Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. – Т. 4: С–V. – М.: ОЛМА Медиа
Групп, 2008. – 576 с.
Дзюба Е. В.
Концепт «ум» в русской лингвокультуре: монография. Урал. гос. пед. ун-т. – Екате
ринбург, 2011. – 224 с.
Карасик В. И.
Языковой круг: личность, концепты, дискурс. – Волгоград: Перемена, 2002. – 477 с.
Катаева Н.
Русский концепт
воля
: От словаря – к тексту: автореф. дис. … канд. филол. наук.
Екатеринбург, 2004. – 23 с.
11.
Кошелев А. Д.
К эксплицитному описанию концепта «свобода» // Логический анализ языка. Куль
турные концепты. – М.: Наука, 1991. – С. 61–64.
Кубрякова Е. С.
Концепт // Краткий словарь когнитивных терминов / под общ. ред. Е. С. Кубря
ковой. – М.: Изд-во МГУ, 1996. – С. 90–93.
13. Новая философская энциклопедия /
под ред. В. С. Степина: в 4 т. – М.: Мысль, 2010. –Т. 3. – 692
Павиленис Р. И.
Проблема смысла. – М.: Мысль, 1983. – 286 с.
Солохина А. С.
Концепт «свобода» в английской и русской лингвокультурах: автореф. дис. …
канд. филол. наук. – Волгоград, 2004. – 24 с.
Степанов Ю. С.
Константы: Словарь русской культуры. – Изд. 2-е, испр. и доп. – М.: Академи
ческий Проект, 2001. – 990 с.
Тамерьян Т. Ю.
Лингвокогнитивные и психолингвистические основы поликультурной коммуни
кации: монография / под ред. докт. филол. наук, проф. Л. В. Бабиной; Сев.-Осет. гос. ун-т им. К.
тагурова. – Владикавказ: Изд-во СОГУ, 2009. – 150 с.
Тамерьян Т. Ю.
Типология и структурация концепта: множественность подходов // Актуальные
проблемы филологии и педагогической лингвистики. – Владикавказ: Изд-во СОГУ, 2011.
Вып. XIII.
С. 101–111.
19. Философия. Энциклопедический словарь / под ред. А. А. Ивина. – М.: Гардарики. 2004. – 1072
20. Философский энциклопедический словарь / гл. редакция: Л.Ф. Ильичёв, П. Н. Федосеев,
Ковалёв, В. Г. Панов. – М.: Советская энциклопедия, 1983.
Чудинов А. П.
Политическая лингвистика: учебное пособие. – М.: Флинта: Наука, 2006.
22. Южная Осетия . – 1992. – 8 октября.
23. Южная Осетия . – 1992. – 10 января.
Тибилов Л.
Народ Южной Осетии явил миру образец единства. URL.:http://presidentruo.org (дата
Fauconnier G. and Turner M.
The way we think: Conceptual blending and the mind’s hidden complex
ities. – New York: Basic Books, 2002. – 440 p.
Lakoff G., Johnson M.
Metaphors We Live by. – Chicago; London: University of Chicago press, 1980.
Rosh E. N.
Principles of categorization / E. N. Rosh, B. B. Lloyd. Cognition and Categorization. – Hills
dale: Lawrence Erlbaum, 1978. – P. 27–48.
Tameryan T. Yu.
Chancellor of germany in the metaphoric mirror of political discourse //
Вопросы
когнитивной лингвистики
Wierzbicka A.
Semantics, Culture, and Cognition Universal Human Concepts In Culture-Speciрc Con
New York, Oxford: Oxford University Press, 1992. – 487 p.
Бекоева Ирина Давидовна,
и. о. доцента кафедры английского языка, Юго-Осетинский государ
ственный университет им. А. А. Тибилова, г. Цхинвал, РЮО; аспирант кафедры иностранных языков
для неязыковых специальностей факультета иностранных языков Северо-Осетинского государствен
ного университета им. К. Л. Хетагурова, г. Владикавказ, Россия.
South Ossetia State University, Tskhinval, South Ossetia,
North-Ossetia State University, Vladikavkaz, Russia
The article deals with the problem of Ossetian people mental speciрcity identiрcation by means of linguocognitive anal
ysis of the key metaphorical concepts in the system of social values. The present research has shown that understanding of
major cultural meanings, the FREEDOM concept among them, is determined by the speaker’s “view of the world”, which
in its turn, can be considered as a result of deрnitely structured person’s ideas about the environment, and depends to great
extent, on particular nation’s cultural traditions.
The texts in which the concept is actualized re�ect socio-cultural and political conditions of the particular period of
time, thus making possible to consider extralinguistic processes as the main factors of the development of the sphere of con
cepts and to reveal some signiрcant aspects of conceptual map of the world and cultural and political context interaction.
Key words:
national character, mentality, language speaker/personality, language picture of the world, concept system,
metaphor, language conscience, cultural priorities, linguocultural community, linguocognitive analysis.
1. Abaev V. I. Istoriko-etimologicheskij slovar osetinskogo yazyka [
Historico- Etymological Dictionary of
], in 4 volumes, vol. III: S–T, L.:
2. Abaev V. I. Russko-Osetinskij Slovar [
], Ordzhonikidze: Ir, 1970, 720 p.
3. Askoldov (Alekseev) S. A. Kontsept i slovo // Russkaya slovesnost. ot teorii slovesnosti k strukture tek
sta: [
Concept and word // Russian langage and literature. From the theory of Russian language and literature
to the structure of text
]. Antologiya / Pod obsch. red. V. P. Neroznaka, M.: Academia, 1997, p. 267–279.
4. Antologiya kontseptov [
Anthology of Concepts
] / Pod red. V. I. Karasika, I. A. Sternina, vol. 1, Volgo
5. Bekoeva I. D., Dzhioeva V. P., Tameryan T. Yu. Strategii vlasti v aspekte yugoosetinskogo politicheskogo
Strategies of Authoritiesin the Aspect of South-Ossetian Political Discourse
]. Vestnik pyatigorskogo
gosudarstvennogo lingvisticheskogo universiteta [
Pyatigorsk State Linguistic University Bulletin
], 2015, no 4,
6. Bekoeva I. D., Dzhioeva V. P., Tameryan T. Yu. Dominantnye polittekhnologii yugoosetinskogo poli
ticheskogo diskursa [
Dominant political technologies of the south ossetian political discourse
] Politicheskaya
7. Dal V. I. Tolkovyj Slovar Zhivogo Velikorusskogo Yazyka [
Explanatory dictionary of the great russian
], in 4 vv., vol. 4: S–V, M.: Olma Media Grupp, 2008, 576 p.
8. Dzyuba E. V. Kontsept “Um” v russkoj lingvokulture. [
Concept “intellect”in russian linguoculture
Monograрya. Ural. gos. ped. un-t, Ekaterinburg, 2011, 224 p.
9. Karasik V. I. Yazykovoj krug: lichnost, kontsepty, diskurs. [
Language circle:personalitty, concepts, dis
], Volgograd: Peremena, 2002, 477 p.
10. Kataeva N. M. Russkij kontsept volya: ot slovarya – k tekstu. [
Russian Concept “Will”: From dictio
]. Abstract. Diss. … cand. philol. sciences, Ekaterinburg, 2004, 23 p.
11. Koshelev A. D. K eksplitsitnomu opisaniyu kontsepta “svoboda” // Logicheskij analiz yazyka. kul
turnye kontsepty. [
To the Explicit Description of the “ Freedom” Concept. Logical Analysis of Language.
12. Kubryakova E. S. Kontsept // Kratkij slovar kognitivnykh terminov [
Concise Dictionary of cognitive
] / Pod obsch. red. E. S. Kubryakovoj, M.: Izd-Vo MGU, Moscow State University Publishing House,
13. Novaya рlosofskaya entsiklopediya. [
New encyclopedia of philosophy
]. Pod red. V. S. Stepina: in 4 vv.,
Problems of meaning
15. Solokhina A. S. Kontsept “svoboda” v anglijskoj i russkoj lingvokulturakh [
Concept “Freedom” in
English and Russian linguocultures
]: Abstract. Diss. … cand. philol. sciences, Volgograd, 2004, 24 p.
16. Stepanov Yu. S. Konstanty: Slovar russkoj kultury. [
Dictionary of Russian culture
], izd. 2-e, ispr. i dop.,
M.: Akademicheskij proekt, 2001, 990 p.
17. Tameryan T. Yu. Lingvokognitivnye i psikholingvisticheskie osnovy polikulturnoj kommunikatsii [
guocultural and psycholinguistic fundamentals of polycultural communication
]: Monograрya / Pod red. doct.
philol. sciences, Prof. L.V. Babinoj; Sev.-Oset. gos. un-t im. K. L. Khetagurova, Vladikavkaz: Izd-vo SOGU,
18. Tameryan T. Yu. Tipologiya i strukturatsiya kontsepta: mnozhestvennost podkhodov [
Typology and
structurizing of concepts: multiplicity of approaches
] // Aktualnye problemy рlologii i pedagogicheskoj lingvis
tiki, Vladikavkaz: Izd-vo SOGU, [
Actual Problems Of Philology And Pedagogical Linguistics. North-Ossetian
], 2011, no 13, p. 101–111.
19. Filosoрya. Entsiklopedicheskij slovar. [
Encyclopedic dictionary
] / Pod red. A. A. Ivina. M.:
20. Filosofskij entsiklopedicheskij slovar. [
Philosophical encyclopedic dictionary
], M.: Sovetskaya Entsik
lopediya. Gl. Redaktsiya: L. F. Ilichv, P. N. Fedoseev, S. M. Kovalv, V. G. Panov, 1983.
21. Chudinov A. P. Politicheskaya lingvistika [
Political linguistics
]: Uchebnoe posobie, M.: Flinta: Nauka,
22. Yuzhnaya Osetiya. [
23. Yuzhnaya Osetiya. [
], 1992, 10 Yanvarya.
24. Tibilov L. Narod yuzhnoj osetii yavil miru obrazets edinstva. [
The people of south ossetia revealed a
]. Available at: http://presidentruo.org (access at 20 January 2017).
25. Fauconnier G. and Turner M. The way we think: Conceptual blending and the mind’s hidden complex
ities, New York: Basic Books, 2002, 440 p.
26. Lakoff G., Johnson M. Metaphors we live by, Chicago; London: University Of Chicago Press, 1980,
27. Rosh E. N. Principles Of Categorization / Rosh E. N., Lloyd B. B. Cognition and categorization, Hills
28. Tameryan T. Yu. Chancellor of germany in the metaphoric mirror of political discourse. Voprosy kogni
29. Wierzbicka A. Semantics, culture, and cognition universal human concepts in culture-speciрc conрgu
rations, New York, Oxford: Oxford University Press, 1992, 487 p.
Irina D. Bekoeva
Associate professor, South-Ossetia State University named after A. Tibilov, English
Chair, Foreign Languages Department. Post-graduate student, North-Ossetia State University named after
Khetagurov, Foreign Languages Chair for non-linguistic specialties of the Foreign Languages Department,
Для цитирования:
Бекоева И. Д.
Концепт «свобода» в югоосетинской политической действитель
ности // Актуальные проблемы филологии и педагогической лингвитсики. 2017. № 2. С. 57– 65.
For citation:
Bekoeva I. D.
(2017).
Metaphorical concept
‘freedom’
in the political reality of
Aktual’nye problemy рlologii i pedagogiceskoj lingvistiki
УДК 81’235
Л. Ю. Буянова,
В. В. Резуненко,
Кубанский государственный
университет, г. Краснодар, Россия
В статье показано, что понятийно-смысловой доминантой в концептуально-категориальной номенклату
ре научного и лингвокультурного фрагментов русской языковой картины мира является полиаспектное понятие
«жизнь»; рассматриваются когнитивно-семиотические механизмы формирования концепта «жизнь» в русском
лингвокультурном пространстве; анализируются аксиологические, ассоциативно-образные, символьные, лекси
ко-семантические и прагматические особенности вербальной представленности понятийной сферы «жизнь» в
культурном поле и менталитете носителей языка. Сопоставляются и интерпретируются коррелирующие тер
мины «понятие», «смысл», «представление», «ассоциация», «культурная доминанта», «концепт».
Ключевые слова:
репрезентация, понятие, значение, концепт, вербально-деривационный комплекс, аксиологи
ческий концепт, вербализация, фразеологизм, художественный текст.
Введение.
В современной парадигме филологического знания наиболее актуальными являются ис
следования, посвящённые проблеме вербализации, концептуализации и репрезентации ключевых по
нятий национальной культуры. При анализе особенностей вербализации и концептуализации понятия
«жизнь» в русском лингвокультурном пространстве мы использовали методологические основы работы
с языковым материалом, предложенные В. И. Карасиком, отмечающим, что «методика изучения куль
турных доминант в языке представляет собой систему исследовательских процедур, направленных на
освещение различных сторон концептов, а именно смыслового потенциала соответствующих концептов
в данной культуре. Собственно лингвистическое исследование культурных доминант осуществляется в
виде наблюдения и эксперимента (сплошная выборка лексических и фразеологических единиц, а также
прецедентных текстов из словарей, сборников пословиц и афоризмов, текстов художественной лите
ратуры, газет и так далее, с одной стороны, и интервьюирование носителей языка, разработка анкет,
включающих различные оценочные суждения, связанные с определенными предметными областями, с
другой стороны). Лингвистическое изучение культурных концептов неизбежно должно быть дополнено
данными других дисциплин – культурологии, истории, психологии, этнографии» [5, с. 169–170].
Обзор литературы. Методы.
По данным «Этимологического словаря» М. Фасмера, слово «жизнь»
(имя концепта) является старославянским, произошло оно от глагола «
», означающего «
оживать,
возрождаться, выздоравливать
» [12]. Таким образом, этимология данной лексемы отражает зафик
сированную в истории связь с
миром, что указывает на взаимокорреляцию концептуальных и
функционально-тематических связей ключевых концептов «человек» и «природа», являющихся цен
тральными в русской концептосфере.
Толковые и энциклопедические словари выделяют восемь главных лексем-идентификаторов лек
семы «жизнь»: жизнь – это «материя», «физиологическое состояние», «проявление физических и ду
ховных сил», «период существования», «образ существования», «деятельность общества», «бытие»,
«оживление». Например, в «Словаре русского языка» А. П. Евгеньевой встречаем: «Жизнь
«особая
форма движения материи
, возникающая на определенном этапе ее развития» [8, с. 484].
Главным методом данного исследования является описательный метод; используются также следу
ющие общенаучные теоретические методы: наблюдения, сравнения, обобщения; когнитивный, интер
претативный, концептуальный и др.; метод деривационного анализа; метод сплошной выборки язы
ковых единиц (при работе с лексикографическими и текстовыми источниками для отбора материала
исследования).
Результаты и дискуссия.
Концепт «жизнь» представляет собой результат вербализации менталь
но-понятийного пространства, характеризуясь ярко выраженным культурно-аксиологическим аспектом.
Концептуализация и вербализация феномена жизни осуществляется на основе многоаспектного по
нятия «жизнь», которое в русском языке представлено множеством различных репрезентаций.
Биология, генетика, физика, философия, лингвистика, этимология, история, антропология и другие
науки раскрывают это понятие с разных сторон. Понятийно-смысловой доминантой в концептуаль
но-категориальной номенклатуре научного и лингвокультурного фрагментов русской языковой картины
мира выступает понятие «жизнь». Русская лексикография в полной мере обобщила и систематизирова
ла знания, представления, ассоциации и иные результаты исследований жизни как главной категории
Понятийное многообразие и безграничность познаваемой субстанции жизни определяют широту
диапазона его определений: 1)
«одна из форм движения материи, возникшая в результате дли
тельного развития природы» [6, с. 93]; 2) классическое определение: «
изнь есть
способ существова
белковых тел. И этот способ существования состоит по своему существу в постоянном самообнов
лении химических составных частей этих тел» [6]; 3) «Жизнь – одна из форм существования материи,
закономерно возникающая при определенных условиях в процессе ее развития» [11, с. 438] и др. Как
видно из этих определений, главным семантическим признаком слова «жизнь» выступает архисема
движение
», актуализирующаяся как
«изменение», «развитие», «существование
В биолого-генетической научной парадигме знания наиболее полное раскрытие объема понятия
«жизнь» представлено в классификациях и результатах исследования множества гетерогенных форм
жизни (
микроорганизмов
– бактерии, вирусы, сине-зеленые водоросли, простейшие;
– цвет
ковые, класс однодольные, класс двудольные и др.;
животных
– беспозвоночные, позвоночные и т. д.).
Каждый из этих видов в свою очередь подразделяется в процессе познания в соответствии с принятой
в каждой сфере систематикой на группы, подгруппы и т. д. Таким образом, логико-гносеологический
процесс семантико-смысловой стратификации понятия «жизнь» может рассматриваться как перма
нентный, отражающий бесконечность саморазвития, проявлений, форм, эволюции и бытия жизни как
движения
. Стратифицированные в процессе познания новые понятийные единицы и блоки облекаются
в терминологический «каркас», адекватно репрезентирующий их специфику. «Систематизированная
совокупность понятий как гносеологическая парадигма, лежащая в основе определенной терминоло
гической системы, задает параметры и деривационного механизма, терминообразовательной актуали
зации ключевого концептуального «гена» суперконцепта «жизнь» во всех его предметно-тематических
мутациях и модификациях» [2]. Все эти аспекты понятийного развития феномена жизни обусловили
специфику его вербализации как культурного концепта.
«Концепт
можно определить как понятие, но понятие расширенное в результате всей современной
научной ситуации. Понятие без такого расширения – это предмет науки логики, описание наиболее об
щих и существенных признаков предмета, указание его ближайшего рода и отличия его вида, т.е. рода
и видового отличия. Концепт же – предмет иной науки – культурологии и описание типичной ситуации
культуры. Понятие «определяется», концепт «переживается». Он включает в себя не только логические
признаки, но и компоненты научных, психологических, авангардно-художественных, эмоциональных и
бытовых явлений и ситуаций» [10, с. 19–20].
Как отмечает В. И. Карасик, «языковое сознание оперирует квантами переживаемого знания –
кон
цептами
, совокупность которых и является концентрированным опытом человечества… Концепты в
своей совокупности образуют концептосферу, допускающую различные членения» [5, с. 430].
«Пока что появление слова “концепт” в языковедческом дискурсе свидетельствует лишь о принад
лежности последнего к определенной научной школе (“герменевтической”, “лингвокультурологиче
ской” и пр.), либо к определенному научному направлению – преимущественно когнитивному, но для
того, чтобы концепт из протермина превратился в термин, необходимо его включение в конкретный
“универсум рассуждения”: определение в контексте соответствующей научной теории или соответству
ющей области знания» [4, с. 11].
Поскольку концепт является категорией, относящейся к различным областям знания, он не получает
единого определения. Это связывают также с такими фактами, как невозможность прямого наблюде
ния феномена, множественность его сторон, неопределенность объема его содержания, разнородность
существенных признаков и т. п. В большинстве случаев определение концепта дают, противопоставляя
его понятию, значению, смыслу и символу [7].
Слово соnceptus – позднелатинское, средневековое образование, производное (причастие) от глагола
соncipěre – соn-сарěrе «со-бирать», «с-хватывать», «загораться», «задумывать», «зачинать». В класси
ческой латыни соnсерtus отмечен только в значениях «водоем», «воспламенение», «зачатие» и «плод
(зародыш)». Слово
«концепт»
вместе со своим производящим глаголом вошло, естественно, во все ро
манские языки и в английский язык (фр. соncept-concevoir, ит. соncetto-concepire, исп. concepto-concebir,
порт. conceito-conceber, англ. соncept-conceive), в русском же языке оно было еще и семантически каль
кировано, т.
е. его «внутренняя форма» была воспроизведена морфемными средствами русского языка;
по-(н)ять – по-(н)ятие [9, с. 40]. В синонимической паре
концепт-понятие
первый член, безусловно,
стилистически отмечен: в большинстве толковых словарей русского языка статья «Концепт» вообще
отсутствует; с пометой
лог. и книжн
. «концепт» фиксируется лишь в «Большом толковом словаре рус
ского языка» [1, с. 454]. В логико-психологических текстах русские
понятие-концепт
противопостав
ляются главным образом
представлению
по степени абстрактности своего содержания. По степени
обобщенности неразличимы также английские concept и notion, однако в романских языках, где имеется
системное лексическое противопоставление двух уровней знания – «сущностного» и «поверхностно
го»,
– концепт соотносится с «сущностным знанием», передаваемым глаголами, восходящими к лат.
sареrе (фр. savoir, исп. saber, ит. sареrе), а notion, nocion, nozione, сохраняя свою «этимологическую
память», соотносятся с глаголами сonnaitre, соnосеr, соnоscеrе, производными от лат. соg-noscerе «уз
навать», «быть знакомым» [3, с. 6].
По мнению когнитологов, содержание понятия характеризуется жёсткой статичностью, структури
рованностью и закреплённостью за денотатом, а специфика концепта заключается в первую очередь в
том, что он отличается понятийно-семиотической интегративностью, вариативностью, смысловой пе
реливчатостью и динамичностью.
Л. Ф. Чертов выделяет две разновидности «обобщенных единиц», которые фиксируют ряд при
знаков, по которым происходит распознавание принадлежности объектов к той или иной категории:
абстрактного теоретического мышления («логические» концепты) и чувственного отображения («ин
фралогические» концепты). Осознаваемая фиксация некоторых содержательных признаков класса
объектов образует «интенсионал» понятия, тогда как «психологические» концепты не имеют фикси
рованного с содержанием объема («экстенсионала») [14, с. 284]. «Инфралогические» концепты, типа
перцептивных или сенсомоторных схем, возникают в рамках не знакового, а сигнально-индексального
способа связи, нежели смысловые значения знаков, в роли которых оказываются логические понятия.
Играя роль смысловых значений, понятия имеют индивидуальный характер. Они складываются в исто
рии коллективного сознания, и их обобщенность есть, по Л. С. Выготскому, результат их обобществлен
ности, унифицированности, возникающей в процессах многократной межсубъектной коммуникации
по поводу отображенных в этих понятиях объектов. В этом состоит еще одно отличие от «инфрало
гических» концептов, которые складываются в результате обобщения индивидуального чувственного
опыта и становятся неотъемлемыми атрибутами психики индивида [14, с. 284]. «Такие обобщенные и
обобществленные психологические концепты, так же как и логические понятия, имеют известные ос
нования именоваться “значением”» [14, с. 285]. Наряду с логическими концептами, «инфралогические»
концепты включаются в семантическую структуру принятого в культуре кода и представляют собой
только зафиксированные этим кодом способы идеальных действий, необходимых для построения мыс
ленного или чувственного образа обозначаемого объекта. В каждом конкретном случае интерпретации
знаков субъект создает конкретный психический образ, который, помимо инвариантного «значения»,
всякий раз приобретает неповторимый «личностный смысл» [см. 14, с. 288].
с биографической точки зрения отражает особый тип концептуализации этого понятия.
«Жизнь одного человека есть все его телесно-душевно-духовное становление, поведение и судьба в
мире, от рождения до смерти» [13, с. 159].
Культурно-аксиологической
аспектацией отмечены фразеологизмы и паремии, содержащие в сво
ем составе лексические компоненты «жизнь» и «жизненный», а также другие однокоренные единицы.
Исследование ФЕ и пословиц с опорным словом «
» позволило определить ее характерные свой
ства, зафиксированные русским национальным языковым сознанием в результате многовековых наблю
дений и оценивания: сложность и трудность жизни, наличие проблем, болезней, неудач. Основу жизни
человека как члена социума составляют
труд, терпение, любовь, семья
Из анализа фразеологии и паремиологии следует, что в обыденном сознании «жизнь» определяет
ся как очень сложное, противоречивое явление, постигнуть которое до конца невозможно. Например:
Сложность жизни
Жизнь прожить – не поле перейти; Кряхтя, живем. Жить – кряхтеть. Ночь во
сне, день во зле;
Не от хорошей жизни
Жизнь как дар, благо и любовь
Кому жизнь не мила! Кому жизнь надоела!; В доброй жизни
сами кудри вьются, в худой – секутся;
Свет жизни
Вербализация понятия
«жизнь»
получила своё дальнейшее и полное (с точки зрения репрезентации
духовно-ментальных констатаций народным и индивидуально-личностным сознанием) воплощение в
афористических выражениях. В этих структурах «густая» концентрация смысла метафорически заклю
чается в нескольких словах, что дает возможность конкретизировать элементы концепта «Жизнь», про
никнуть в суть этого многогранного феномена:
«Жизнь – прекраснейшая из выдумок природы»
«Жизнь – чистое пламя; мы живем с невидимым солнцем внутри нас»
(Т. Браун);
«Всего несноснее жить на свете бесполезно»
(Н. М. Карамзин);
Жить – значит быть любимым. Он жил или она жила – это значит только одно: его или ее много
любили
» (В. О. Ключевский);
«Законы неба – это есть то, что мы понимаем под нашей разумной природой; жизнь, согласная с
этой разумной природой, называется истинной жизнью, или путем долга, истинным путем; то же,
как пользоваться этим путем, называется воспитанием, или учением об обязанностях
» (Конфуций);
«Величайшая из книг – книга жизни, которую нельзя ни закрыть, ни снова открыть по своему про
изволу»
(А. Ламартин);
«Жизнь – карантин у входа в рай»
(К. Вебер);
Жизнь – шахматная игра; только она закончена, как все фигуры – короли, королевы, офицеры,
башни, кони и пешки – бросаются в ящик
«Наша жизнь – река, впадающая в море»
(Х. Манрике) и др.
Для обыденного сознания главным составляющим элементом концепта «жизнь» является
душа
которая, в свою очередь, сама представляет собой сложный концепт. Душа – это индикатор мораль
но-нравственных чувств, негативные изменения в жизни человека являются свидетельством отклоне
ния его от общепринятых православно-христианских заповедей.
Так как каждый человек в качестве языковой личности имеет свой индивидуальный жизненный
опыт, уникальный набор ассоциаций, эмоций, то у него возникают на базе традиционных культурных
представлений и стереотипов свои собственные. По этой причине каждый создатель текста – языковая
личность – выступает творцом индивидуального концепта «жизнь». Необходимо заметить, что инди
видуальные концепты в совокупности дают возможность составить универсальные представления о
понятии жизни в той или иной лингвокультуре. Писателей и поэтов, художников слова всегда интере
совал главным образом духовный аспект человеческой сущности и человеческого существования во
обще, они пытались найти ответ на вопрос о том, какая черта, качество, свойство, субстанция является
основополагающей
в жизни человека. Тексты художественной литературы отражают тот
факт, что разные авторы часто приходят к прямо противоположным выводам о сущностных характе
ристиках и смысле жизни человека, тем самым доказывая сложность и неоднозначность её природы и
интерпретативную сложность этого феномена в целом. Например, интересны и показательны в этом
плане взгляды на цель и смысл жизни человека двух писателей, представляющих различные культур
ные доминанты:
1. В одной из сказок Анатоля Франса умирает старый король, мучительно страдая от того, что так и
не узнал истории своего народа. Его утешает придворный историк: «Стоит ли огорчаться? Судьбы лю
дей так невероятно похожи… Мой повелитель, историю можно свести к трем слова: люди
рождаются,
живут и
умирают
2. М. Горький, комментируя эту сказку, поправил историка: «Нет, – заметил он, – люди
рождаются,
борются и побеждают
Образные ассоциации
жизни
с явлениями реального и воображаемого мира позволяют поэтам ак
туализировать такие её свойства, которые не передаются прямыми номинациями:
призрачность
жизни
(жизнь – это
тень, призрак, дым
у Ф.Тютчева);
плодородность
(жизнь –
зерно, плод
у Н. А. Некрасова);
временность, периодичность, этапность
жизни (жизнь –
времена года, утро, день, вечер
у Е. Бара
тынского и К. Батюшкова);
отягощенность и прерываемость
жизни (жизнь как
цепь, оковы
у М.
Лер
монтова);
красота
жизни (жизнь –
цветы, сладость
у В. Жуковского);
протяженность пути
(жизнь
как
путь, дорога
у К. Батюшкова и Е. Баратынского). Многие метафорические интерпретации жизни
являются традиционными для русской культуры, вследствие чего присутствуют в творчестве многих
национальных поэтов. Например, образ
жизни как сосуда, чаши
обнаруживается у М.
Лермонтова и
Батюшкова, однако для М. Лермонтова – это «
горькая чаша
», а для К. Батюшкова – это «
бокал весе
». Некоторые образы являются необычными, эксклюзивными, индивидуально-авторскими, напри
мер, у Ф. Тютчева жизнь
интерпретируется как
дым, тень, призрак;
у В. Жуковского жизнь –
Баратынского –
воздух
В творчестве писателей нашего времени
тоже оказывается связана с образами
ветерка, лёг
кого дуновения как мига, мгновения
: «…
жизнь – это просто шелест занавесок в окне давно разру
Концептуально-ценностное соотношение
«жизнь» – «любовь»
, представленное в текстах мировой
и отечественной художественной литературы и поэзии, отражает тот аспект интерпретации жизни, что
любовь
выступает главным, ценнейшим элементом и носительницей
и всего
живого
Любовь
является нравственной причиной создания семьи и основой брака; православная культура освятила
семейные отношения как главную духовную и социальную ценность, объективирующую сопряжение
аксиологической триады: «
жизнь» – «любовь» – «семья
В русском национальном сознании закреплена идея, что
остается высшей ценностью; что
человеческая жизнь длится чувством своего необыкновенного предназначения, устремляясь в будущее
надеждой и верой.
Заключение.
Итак, языковая концептуализация понятия «жизнь» представляет собой осмысление
её сущностных признаков посредством вербализации. Это осмысление происходит не автоматически,
не прямым отображением действительности в сознании человека, а через эмоции, переживания, ассо
циации, социальный, исторический, научный, культурный опыт и через язык. Результаты исследования
показали, что вербально-аксиологический концепт «жизнь» представляет собой континуум представле
ний, смыслов, понятий, знаний, обобщений, ассоциаций, связанных с лексемой «жизнь», полученных
научным и выведенных обыденным сознанием из сферы опыта.
Рассмотрение механизмов вербализации и объективации концепта «жизнь» как сложноструктури
рованной семиотико-ментальной единицы является перспективным направлением в лингвоконцепто
логии, позволяющим на обширном
языковом
материале (лексическом, фразео-паремиологическом,
текстовом) проследить семантико-смысловые, ассоциативно-ментальные и культурно-аксиологические
особенности формирования и актуализации этого главного для человека ментально-нравственного фе
номена.
писок литературы
1. Большой толковый словарь русского языка. – СПб.: Норинт, 1998. – 1536 с. (БТСРЯ)
Буянова Л. Ю.
Термин как единица логоса. – М.: Флинта; Наука, 2012. – 224 с.
Воркачев С. Г.
Концепт счастья в русском языковом сознании: опыт лингвокультурологического
анализа. – Краснодар: Кубанский государственный технологический университет, 2002. – 142 с.
Воркачев С. Г.
Счастье как лингвокультурный концепт. – М.: ИТДГК «Гнозис», 2004. – 192 с.
Карасик В. И.
Языковой круг: личность, концепты, дискурс. – Волгоград: Перемена, 2002. – 477 с.
6. Краткий словарь по философии. – М.: Политиздат, 1982. – 430 с. (КСФ)
Семухина Е. А.
Концепт «грех» в национальных языковых картинах мира: дис. … канд. филол.
наук. – Саратов, 2008. – 215 с.
8. Словарь русского языка: в 4 т. / АН СССР. Ин-т рус. яз.; под ред. А.П. Евгеньевой. – М.: Русский
язык, 1981–1984. – Т. 1–4. – 2990 с. (СРЯ)
Степанов Ю. С.
Константы: Словарь русской культуры. – М.: Школа «Языки русской культуры»,
Степанов Ю. С.
Концепты. Тонкая пленка цивилизации. – М.: Языки славянских культур, 2007.
11. Советский энциклопедический словарь / гл. ред. А. М. Прохоров. 4-е изд. – М.: Советская энци
клопедия, 1986. – 1600 с. (СЭС)
Фасмер М.
Этимологический словарь русского языка: в 4 т. / пер. с нем. и доп. О. Н. Трубачева.
М.: Азбука-Терра, 1996. – Т. 4. – 578 с.
13. Философский энциклопедический словарь. – М.: Советская энциклопедия, 1983. – 840 с. (ФЭС)
Чертов Л. Ф.
Знаковость: Опыт теоретического синтеза идей о знаковом способе информацион
ной связи. – СПб.: Изд-во СПбГУ, 1993. – 378 с.
Буянова Людмила Юрьевна,
доктор филологических наук, профессор, профессор кафедры общего
и славяно-русского языкознания, Кубанский государственный университет, г. Краснодар, Россия.
Резуненко Виктория Викторовна
соискатель кафедры общего и славяно-русского языкознания,
Кубанский государственный университет, г. Краснодар, Россия.
Lyudmila Yu. Buyanova,
Victoriya V. Rezunenko,
Kuban State University, Krasnodar, Russia
The article is devoted to polyaspectual notion life is outlined to be the notional dominant in conceptual categorical
listing of scientiрc and lingvocultural fragment of Russian linguistic world picture; cognitive semiotic mechanisms that
formalize concept life in Russian lingvocultural space are viewed; axiological, associative and descriptive, symbolic, lex
icosemantic and pragmatic features of the verbal presentation of notional sphere life in cultural area and mentality of
native speakers are analyzed. Correlating terms such as notion, meaning, presentation, association, cultural dominant and
concept are contrasted and interpreted.
Key words:
representation, notion, meaning, concept, verbal derivative complex, axiological concept, verbalization,
1. Bol’shoj tolkovyj slovar’ russkogo jazyka [
Bolshoy explanatory dictionary of the Russian language
2. Bujanova L. Ju. Termin kak edinica logosa [
The term as a unit of the logo
], M.: Flinta; Nauka, 2012,
3. Vorkachev S. G. Koncept schast’ja v russkom jazykovom soznanii: opyt lingvokul’turologicheskogo
analiza [
The concept of happiness in the Russian language consciousness: the experience of linguoculturolog
4. Vorkachev S. G. Schast’e kak lingvokul’turnyj concept [
Happiness as a linguistic culture concept
], M.:
5. Karasik V. I. Jazykovoj krug: lichnost’, koncepty, diskurs [
Language Circle: Personality, Concepts, Dis
], Volgograd: Peremena, 2002, 477
6. Kratkij slovar’ po рlosoрi [
A short dictionary of philosophy
7. Semuhina E.A. Koncept «Greh» v nacional’nyh jazykovyh kartinah mira [
The concept of “sin” in the
]: diss. … cand. philol. sciences. Saratov, 2008, 215
8. Slovar’ russkogo jazyka [
Dictionary of the Russian language
]: V 4-h t. / AN SSSR. In-t rus. jaz.; Pod red.
P. Evgen’evoj, M.: Russkij jazyk, 1981–1984, V. 1–4, 2990
9. Stepanov Ju. S. Konstanty: Slovar’ russkoj kul’tury [
Constants: Dictionary of Russian culture
], M.:
Shkola «Jazyki russkoj kul’tury», 1997, 824
10. Stepanov Ju. S. Koncepty. Tonkaja plenka civilizacii [
Concepts. Thin рlm of civilization
], M.: Jazyki
slavjanskih kul’tur, 2007, 248
11. Sovetskij jenciklopedicheskij slovar’ [
The Soviet Encyclopedic Dictionary
] / Gl. red. A. M. Prohorov,
12. Fasmer M. Jetimologicheskij slovar’ russkogo jazyka [
Etymological dictionary of the Russian lan
]: in 4 vol., V. 4 / Per. s nem. i dop. O. N. Trubacheva, M.: Azbuka-Terra, 1996, 578
13. Filosofskij jenciklopedicheskij slovar’ [
Philosophical encyclopedic dictionary
], M.: Sovetskaja jencik
14. Chertov L. F. Znakovost’: Opyt teoreticheskogo sinteza idej o znakovom sposobe informacionnoj svjazi
Signiрcance: The experience of theoretical synthesis of ideas about a symbolic way of information communi
LyudmilaYu. Buyanova
Dr. Sc. in Philology, Professor, Federal State Budgetary Educational Establish
ment of Higher Education «Kuban State University»; General and Slavic Russian Linguistics Department;
Professor, Krasnodar, e-mail:
[email protected]
Victoriya V. Rezunenko
Aspirant, Federal State Budgetary Educational Establishment of Higher Educa
tion «Kuban State University»; General and Slavic Russian Linguistics Department, Krasnodar, e-mail:victo
Для цитирования:
Буянова Л. Ю., Резуненко В. В.
Вербальная репрезентация понятия «жизнь»:
концептуально-аксиологический аспект // Актуальные проблемы филологии и педагогической лингви
For citation:
Buyanova L. Yu., Rezunenko V. V.
(2017).
Verbal representation of the notion life: conceptual
Aktual’nye problemy рlologii i pedagogiceskoj lingvistiki
УДК 81’27
С. Г. Воркачев,
Кубанский государственный
университет, г. Краснодар, Россия
Рассматривается вербализация представлений о родине и любви к ней в русской этической мысли и в русском
обыденном сознании, показывается, что эти представления в достаточной мере смутны и с трудом поддаются
дефинированию в дискурсивных терминах. Родина для носителей русского языкового сознания персонифицируется
в образе любимой женщины; любовь, отделяющая родину от просто страны, пристрастна и в ней гипертрофи
рован «каритативный момент»: готовность все прощать в соответствии с платоновским «абсолютным при
нятием». В аморфность и раздвоенность российского морального сознания вполне вписывается наметившееся
разделение «большой родины» на родину гражданскую, отождествляемую с государством, и родину этническую,
отождествляемую с народом и его культурой.
Ключевые слова:
родина, нация, патриотизм, любовь, государство, этническая родина, гражданская родина.
Введение.
«Каждый кулик свое болото хвалит», – гласит русская пословица. Действительно, нет,
наверное, ни одного народа, который не гордился бы своей страной, и русские здесь не представляют
исключение. В то же самое время при всей своей привязанности к родной земле русскому человеку не
сидится на месте, и «в какую дыру не занесет тебя рок, повсюду встретишь еврея, цыгана и русака»
[17, с. 11], даже в карликовом государстве Сан-Марино на сувенирных лавках красуются вывески на
русском языке и русские продавцы торгуют за рубли. Считается тем не менее, что «как русский любит
родину» (Дельвиг), ее не любит никто, и «у редкого народа так развито чувство родины, как у нас» [17,
11], откуда «знаменитый русский патриотизм, не имеющий аналогов в Западной Европе» [3, с. 403].
Через любовь к родине предлагается даже определять этническую принадлежность: «Русский тот, кто
любит Россию» (АиФ 2007, № 24), а «человек, почитающий себя гражданином света, то есть не при
надлежащим ни к какому народу, …исторгаясь из рода людей, причисляет сам себя к роду животных»
[26, с.
4]. Так ли это на самом деле, или же русская любовь к родине представляет собой еще один сте
реотип национального самосознания, в котором желаемое выдается за действительное, а не за ведущую
этническую константу?
Результаты. Обсуждение
. Как библейский Понтий Пилат риторически вопрошал «Что есть исти
на?» (Ин. 19: 38), так русскому человеку, наверное, прежде всего, следует задаться вопросом «Что есть
Родина?». Понятие родины с трудом поддается (если поддается вообще) определению, и неслучайно,
наверное, попытки создать словарные дефиниции для существительных Родина, Отечество, Отчизна,
родина, отечество и отчизна
(см.: [17, с. 7]) не увенчались успехом. «Нет единого для всех людей оди
накового пути к родине. …Патриотизм у человека науки будет иной, чем у крестьянина, у священника,
у художника» [7, с. 272]. Как и правда, родина у каждого своя, но в то же самое время она – одна; по
стигается она сердцем, отсутствие ее невосполнимо и превращает человека в «духовного идиота» [7,
с. 272]. Для русских Родина – ожившая метафора, и любят ее пристрастно, чуть ли не эротически, как
женщину: «Родина и женщина существуют, чтобы их любить»
(АиФ 2006, № 51), «Отечество требует
от нас любви даже пристрастной, такой, какую природа вложила в один пол к другому» [26, с. 25], а
«что любимая, что родина – это примерно одно и то же» [17, с. 199].
Определения родины преимущественно апофатичны: это то, что остается от страны за вычетом
географии, демографии и политического устройства. По утверждению Алексея Хомякова, «отечество
находится не в географии. Это не та земля, на которой мы живем и родились и которая в ландкартах
обводится зеленой или желтой краской. Отечество также не условная вещь. Это не та земля, к которой
я приписан, даже не та, которою я пользуюсь и которая давала мне с детства такие-то или такие-то пра
ва и такие-то или такие-то привилегии» [25, с. 116]. Бытие родины, как и бытие нации, очевидно, «не
исчерпывается ни расой, ни языком, ни религией, ни территорией, ни государственным суверенитетом»
В сочетаниях «любовь к родине» и «любить родину» первый компонент в определенном смысле
избыточен, опустошен, поскольку любовь уже «встроена» в прагматическую часть семантики роди
ны: «иметь родину – значит любить ее» [7, с. 272]. Если патриотизм как нравственный принцип – это
признанная категория этики (см.: [8, с. 252–254; 23, с. 484]), то родина в качестве этического термина в
специальных словарях не фигурирует, хотя обыденным сознанием она воспринимается как безусловная
этическая сущность.
Родина как объект любви по своим предметным признакам (язык, территория, экономика, психоло
гия и культура) совпадает с нацией, однако этими признаками, естественно, она отнюдь не исчерпыва
ется, представляя собой по преимуществу «инстинктивную прилепленность к родному» [7, с. 263]. В
неформальных, метафоризованных определениях родины упор делается главным образом либо на ее
пространственной составляющей («сочетание ландшафтов» – [5, с. 249]; «очаг культуры и этнической
жизни» – [13, с. 314]), либо на демографической («любимое сообщество» – [18, с. 3]; «великое духовное
Как представляется, в качестве рабочего определения родины, опять же неформального, можно при
нять следующее: родина – это предел расширения «персональной сферы» человека, включающей все,
что он считает «своим», имеющим то или иное отношение к его личности.
Что касается «сущности» Родины – ее онтологического статуса, то в русской культуре исторически,
традиционно представления о нем носят преимущественно «примордиалистский» характер: предпола
гается, что родина как «духовная реальность» [7, с. 269] существует, пока существует народ, независи
мо от отдельного человека и представляет собой безусловную ценность – некое «духовное сокровище»
[7, с. 274], материализуемое в «родном пространстве» и в способах его обустройства, в том числе и
символических (язык и культура). Родина постигается интуитивно, «сердцем», способность любить ее,
как и способность любить вообще, – особый дар, которым обладает не каждый. Нельзя заставить чело
века любить какую-нибудь страну (см.: [7, с. 267]). Однако в то же самое время считается, что любовь
к ней возможно «привить» манипулятивно: целенаправленно взрастить с помощью «национального
воспитания» [7, с. 291] через язык, историю, культуру, религию и даже службу в армии. Первым же на
Руси «наивным инструменталистом», как ни парадоксально, оказался А.
Шишков, идеолог этатиз
ма, приравнявший «малую родину» («колыбель, в которой мы взлелеяны, гнездо, в котором согреты
и воспитаны» – [27, с. 5]) петровскому Отечеству как имени российского государства – гражданской
родины. Представляется, однако, что соотношение примордиальных и инструментальных признаков в
характеристике родины такое же, как и в собственно этничности (см.: [19, с. 20]): родина – это устойчи
вая единица коллективного сознания и коллективного бессознательного, четкость восприятия которой
и интенсивность переживания поддается целенаправленному манипулятивному регулированию. Госу
дарство во все времена желает стать родиной, и отчасти это ему удается, достаточно вспомнить «со
ветскую Родину» и «новую историческую общность – советский народ». Историки не только создают
нацию (см.: [24, с. 332]), но, очевидно, также и родину.
Для Ивана Ильина патриотизм есть любовь, родина воспринимается, переживается и приобрета
ется только любовью (см.: [7, с. 261–263]), а для того, кто ее не любит, она просто не существует. Вот
почему, наверное, для носителя русского языка «свою Родину называть “этой страной” – все равно, что
свою мать называть “этой бабой”» (
u). Любовь к родине «пристрастна» (см.: [7,
268; 26, с. 25]), и, как всякая страсть, она сопровождается дополнительными эмоциями, связанными с
включением предмета любви в центр своей аксиологической области и в свою «личную сферу»: своей
страной гордятся (гордость удачи достижения и обладания), ее стыдятся (национальный позор), пере
живают ее успехи и неудачи, как свои собственные.
Как установлено, в любви сопряжены два вида желания: желание обладания объектом и желание
блага этому объекту, которые и определяют существование двух основных видов этой эмоциональной
привязанности – собственнической любви и любви каритативной, любви-жалости (подробнее см.: [4,
41, 134]). «Каритативный блок» русского патриотизма включает в себя, помимо благожелания и за
боты о благополучии своей страны, безграничную готовность прощать и сострадание: свою родину
мы любим,
как в семьях любят больных детей» [17, с. 17], и пока любим, готовы ей все прощать
– и
«дураков, и дороги». Мы ее любим не «за» – как говорил Владимир Высоцкий, «если за что-то, то это
не любовь, а хорошее отношение», а, скорее, «вопреки». Действительно, «русский человек из патрио
тов патриот, потому что он сердечно привязан к такой земле, где почти невозможно жить» [17, с. 421].
Российский патриотизм – продукт исторической эволюции, вызванный необходимостью (в том чис
ле и на бессознательном уровне) сохранять огромную территорию, приобретенную предками сегод
няшних россиян по весьма своеобразной модели. И если у обитателей этих бескрайних земель не будет
безусловной любви к родине, не станет и самой родины, русский этнос растворится в других этносах, и
российское государство исчезнет. Отсюда, очевидно, и сращенность русского человека со своей отчиз
ной вплоть до «химического единства» (Достоевский), и ощущение того, что «ни в какой земле мы не
можем найти созвучия своему физическому состоянию и настрою души» [17, с. 212], поскольку «кро
вью, телом, костями и жилами мы связаны с нашей землей» (АиФ 2006, № 14). Отсюда и бесконечное
терпение к бесчинствам властей и готовность прощать им практически все, убежденность в том, что
«человек должен любить свою землю, любить во всех противоречиях, с ее грехами и недостатками» [1,
295]. Отсюда нетерпимое отношение к изменникам и «отщепенцам от своего народа и своей почвы»
(Гончаров) и физическая «невозможность жить без Родины». Отсюда и амбивалентность: сопровожда
ющая любовь «ненависть к отчизне» (Блок) как следствие крайней от нее зависимости. Отсюда же,
конечно, и отношение к нам самой Родины в лице ее властей – чего с ними цацкаться, все равно никуда
не денутся.
«Игровая» двойственность модели территориального расширения России, когда крепостной народ
бежал на границы от государства, осваивал новые земли, а затем вместе с ними возвращался опять под
государственную юрисдикцию (см.: [11, с. 166]), не могла не отразиться на взаимоотношениях россий
ского народа и российской власти. Вполне можно согласиться с тем, что история России – это история
противостояния народа и государства (см.: [11, с. 354]): русский человек от века видит в государстве не
что враждебное, на которое, «как на врага, не распространяются моральные запреты» [6, с. 81]. Русская
шизофрения – «расщепление души» – проявляется не только в отделении совести от закона и морали
от права, но и в жестком разделении родины этнической (страны) и родины гражданской, с которой мы
отождествляем наше государство («Но в этом особенность России – здесь есть русский народ и рус
ское государство. Это две разные величины» (АиФ 2010, № 17); «Наши люди хотя бы знают, что есть
разница между родиной и государством. Они понимают, что государство – это предприятие по сбору
налогов с Родины» (АиФ 2010, № 52). В то же самое время мы не отдаем себе отчета в том, что в конеч
ном итоге государство – это эманация этноса, порождение народа, в котором отражаются все достоин
ства и недостатки последнего, все его противоречия, тезисы («Россия – страна безграничной свободы
духа»
– [1, с. 281]) и антитезисы («Россия – страна неслыханного сервилизма и жуткой покорности»
[1, с. 283])
– какие сани, такие и сами: «Ни революции, ни конституции, ни деспоты не могут давать
какому-нибудь народу тех качеств характера, какими он не обладает, или отнять у него имеющиеся
качества, из которых проистекают его учреждения» [10, с. 55]. Как отмечается, на вопрос «Почему они
не сопротивляются?», который обычно задают западные интеллектуалы в порядке реакции на сведения
об ужасах существования в России, есть один ответ: «они могут сопротивляться только сами себе – ведь
государство и есть наше символическое тело, наше коллективное Мы» [18, с. 116]. Действительно, «мы
сами и оккупанты, и оккупированные» (АиФ 2007, № 1–2).
В современном российском «обыденном сознании», как представляется, существует не два, как в
лексикографии (см.: [9, с. 1125; 14, с. 628; 20, т. 2, с. 723; 21, т. 12, с. 1377; 22, т. 3, с. 1369]), а три пред
ставления о родине: естественно, родина
как «малая родина» – родная сторона, место рождения, а ро
как «большая родина» – родная страна разделилась уже на то, что, за неимением лучшего, можно
назвать, пользуясь терминологией национализмоведения и этнопсихологии (о нациях гражданских и
этнических (см.: [12, с. 23]), «родина гражданская» и «родина этническая».
Представления о гражданской родине ориентированы преимущественно на территориальный и ад
министративный признаки, эта родина практически полностью отождествляется с государством. Граж
данская родина, как и нация, это в первую очередь «специфический объект лояльности» [12, с. 33], при
чем лояльности взаимной, предполагающей обоюдное соблюдение определенных обязательств («Что
вы нас призываете любить Россию? Пусть сначала она нас полюбит!» (АиФ 2007, № 36).
Представления об этнической родине как о географическом пространстве, «в котором народ воз
ник, в котором прошла его ранняя история» [2, с. 91], ориентированы преимущественно на культур
но-языковые признаки, для русского традиционно родина там, где живут русские (см.: [11, с. 272]).
Этническая родина в первую очередь – объект любви, которая, как известно, отнюдь не обязательно
бывает взаимной.
Родина гражданская и родина этническая «совпадают» лишь в критические моменты национальной
истории, когда под угрозой находится само биологическое существование народа: «Когда немцы на
нас напали, оно (государство. – С. В.) стало Родиной – ты защищал то место, где живешь, тех друзей, с
которыми рядом находишься» (АиФ 2007, № 16).
Этническая родина отличается от гражданской своей большей устойчивостью и более глубокой уко
рененностью в общественном сознании: не прошло и двух десятков лет, а от Советского Союза оста
лась лишь смутная ностальгия да надписи на майках и призыв на лестнице Мамаева кургана «За нашу
советскую Родину – СССР», а «русскость» по большому счету никуда не делась. Вот почему, наверное,
родина гражданская, лишенная этнических корней, русскому патриотическому сознанию представляет
ся объектом «корыстной любви» – любви к тому месту, где живется сытнее и теплее: «Когда я впервые
побывал в США и пообщался с тамошними рядовыми налогоплательщиками, то обратил внимание на
их своеобразный патриотизм – яркий, демонстративный, напористый – с непременным звездно-поло
сатым флагом перед домом. Но мне показалось, это была не “любовь к родному пепелищу, любовь к
отеческим гробам”, а, скорее, любовь к социально-политическому устройству своей страны. Это патри
отизм эмигрантов, которые на новом месте зажили лучше, чем на прежнем» [15, с. 27].
Наблюдения за масс-медийными текстами последних лет (газета «Аргументы и факты») свидетель
ствуют о флуктуации чувства российского патриотизма в зависимости «от индекса оптимизма» и о про
тиворечивости суждений о перспективах любви к Родине. Однако, если принять разделение «большой
родины» на гражданскую и этническую, противоречивость здесь кажущаяся: пессимизмом окрашены
главным образом высказывания о родине гражданской, будущее которой покрыто туманом – «любовь
к Родине сегодня рассматривается исключительно как любовь к прошлому» (АиФ 2006, № 13). В на
стоящем же нет ничего, произошедшего в ходе «развернутого строительства капитализма» (АиФ 2007,
№ 32), чем можно было бы гордиться россиянину в стране, где лишь два значимых события – Война и
Победа – вызывают всеобщее согласие (см.: АиФ 2005, № 20).
Сомнения в будущем гражданской родины порождаются, очевидно, отсутствием гражданской на
ции, поскольку «Россия в настоящее время представляет собой не нацию, а совокупность индивидов»
[16, с. 155]. Если Родина – это «любимое сообщество» [18, с. 3], то сомнительно, чтобы в глазах «про
стого человека» в него попали олигархи и бывшая патрноменклатура, конвертировавшая власть в соб
ственность: «Людей объединяет обращенность в общее будущее, если оно привлекательно для всех.
Это и называют национальной идеей» (АиФ 2006, № 51); «Патриотизм можно построить только на
одном – улучшить условия жизни… Пока в нашей стране этот громадный разрыв между бедными и
богатыми, эта колоссальная несправедливость по отношению к старикам и детям не будут устранены,
ничего не получится» (АиФ 2005, № 34).
Заключение.
Таким образом, наблюдения над вербализацией представлений о родине и любви к
ней в русской этической мысли в русском обыденном сознании показывают, что эти представления в
достаточной мере смутны и с трудом поддаются дефинированию в дискурсивных терминах. В своей
предметной части они практически совпадают с семантическими признаками нации/этноса, отличаясь
от последних «встроенностью» эмоциональной привязанности.
Родина для носителей русского языкового сознания персонифицируется в образе любимой женщи
ны; любовь, отделяющая родину от просто страны, пристрастна и в ней гипертрофирован «каритатив
ный момент»: готовность все прощать в соответствии с платоновским «абсолютным принятием».
В аморфность и раздвоенность российского морального сознания вполне вписывается наметившее
ся разделение «большой родины» на родину гражданскую, отождествляемую с государством, и родину
этническую, отождествляемую с народом и его культурой.
Список литературы
Бердяев Н. А.
Судьба России: Сочинения. – М.-Харьков: ЭКСМО-ФОЛИО, 2004. – 736 с.
Буровский А. М.
Крах империи: Курс неизвестной истории. – М.: АСТ, 2004. – 462 с.
Владимиров В. В.
Смысл русской жизни. – М.: Алгоритм, Эксмо, 2006. – 544 с.
Воркачев С. Г.
Любовь как лингвокультурный концепт. – М.: Гнозис, 2007. – 284 с.
Гумилев Л. Н.
Этногенез и биосфера земли. – М.: ЭКСМО, 2007. – 736 с.
Почему мы верим в Россию. – М.: ЭКСМО, 2007. – 912 с.
Касьянова К. (Чеснокова В. Ф.)
О русском национальном характере. – М.: Академический проект,
Кон И. С.
Словарь по этике. – М.: Политиздат, 1983. – 445 с.
Кузнецов С. А.
Большой толковый словарь русского языка. – СПб.: Норинт, 1998. – 1536 с.
Лебон Г.
Психология народов и масс. – СПб.: Макет, 1995. – 541 с.
11.
Лурье С. В.
Историческая этнология. – М.: Аспект Пресс, 1997. – 448 с.
Малахов В. С.
Национализм как политическая идеология. – М.: КДУ, 2005. – 320 с.
Мнацаканян М. О.
Нации и национализм. Социология и психология национальной жизни. – М.:
Ожегов С. И.
Словарь русского языка – М.: Госиздат иностранных и национальных словарей,
Поляков Ю.
Россия в откате. – М.: Астрель, 2011. – 252 с.
16. Проблемы российского самосознания // Вопросы философии. – 2007. – № 6. – С. 151–158.
Пьецух В.
Сандомирская И. И.
Книга о родине: Опыт анализа дискурсивных практик. –
Wiener
Сикевич З. В.
Социология и психология национальных отношений. – СПб.: Издательство Михай
лова В. А., 1999. – 203 с.
20. Словарь русского языка: в 4 т. – М.: Русский язык, 1981.
21. Словарь современного русского литературного языка: в 17 т. – М-Л.: АН СССР, 1951–1965.
Ушаков Д. Н.
Толковый словарь русского языка: в 4 т. М.: Астрель-АСТ, 2000.
23. Философский энциклопедический словарь. – М.: Советская энциклопедия, 1983. – 840 с.
Хобсбаум Э.
Принцип этнической принадлежности и национализм в современной Европе // На
ции и национализм. – М.: Праксис, 2002. – С. 332–346.
Хомяков А. С.
Избранные сочинения. – Нью-Йорк: Художественная литература, 1955. – 413 с.
Шишков А. С.
Рассуждение о любви к Отечеству. – СПб.: Медицинская типография, 1812. – 54 с.
Воркачев Сергей Григорьевич
, доктор филологических наук, профессор кафедры научно-техниче
ского перевода Кубанского государственного технологического университета, г. Краснодар, Россия
Sergey G. Vorkachev,
Kuban State University, Krasnodar, Russia
Verbalization of native land notions and patriotism in Russian ethnical thought and Russian common consciousness is
considered, it is shown that these notions are sufрciently confused and hardly can be formulated in rational terms. Native
land for the Russian consciousness bearers is personiрed in the image of beloved woman; love that separates native land
from simply land is passionate and possesses hypertrophied caritative moment: readiness to forgive. The division of the
“Great native land” into civil native land, identiрed with the state, and ethnical native land, identiрed with people and its
culture, is in accordance with amorphous Russian moral consciousness.
1. Berdjaev N. A. Sud’ba Rossii: Sochinenija [Fate of Russia: Compositions], Moscow-Har’kov, 2004, 736 p.
2. Burovskij A. M. Krah imperii: Kurs neizvestnoj istorii [Crash of empire: Course of unknown history],
Moscow: AST, 2004, 462 p.
3. Vladimirov V. V. Smysl russkoj zhizni [Meaning of Russian life], Moscow, 2006, 544 p.
4. Vorkachev S. G. Ljubov’ kak lingvokul’turnyj concept [Love as a linguocultural concept], Moscow:
5. Gumilev L. N. Etnogenez i biosfera zemli [Ethnogenesis and biosphere of earth], Moscow: EHKSMO,
6. Il’in I. A. Pochemu my verim v Rossiju [Why we believe in Russia], Moscow: EHKSMO, 2007, 912 p.
7. Kas’janova K. (Chesnokova V. F.) O russkom nacional’nom haraktere [About Russian national charac
ter], Moscow, 2003, 560 p.
8. Kon I. S. Slovar’ po etike [Dictionary on ethics], Moscow: Politizdat, 1983, 445 p.
9. Kuznecov S. A. Bol’shoj tolkovyj slovar’ russkogo jazyka [Great explanatory dictionary of Russian lan
guage], Sankt-Peterburg: Norint, 1998, 1536 p.
10. Lebon G. Psihologija narodov i mass [Psychology of people and masses], Sankt-Peterburg: Maket,
11. Lurje S. V. Istoricheskaja etnologija [Historical ethnology], Moscow: Aspect Press, 1997, 448 p.
12. Malahov V. S. Nacionalizm kak politicheskaja ideologija [Nationalism as political ideology], Moscow:
13. Mnacakanjan M. O. Nacii i nacionalizm. Sociologija i psihologija nacional’noj zhizni [Nations and
Yuniti, 2004, 421 p.
14. Ozhegov S. I. Slovar’ russkogo jazyka [Dictionary of Russian language], M., 1953, 848 p.
Voprosy рlosoрi
17. Pjecuh V. Nizkij zhanr [Low genre], Moscow: Zebra E, 2006, 749 p.
18. Sandomirskaja I. I. Kniga o rodine: Opyt analiza diskursivnyh praktik [Book on a motherland: Experi
ence of analysis of discursive practices], Wien: Wiener Slawistischer Almanach Sonderband 50, 2001, 278 p.
19. Sikevich Z. V. Sociologija i psihologija nacional’nyh otnoshenij [Sociology and psychology of national
relations], Sankt-Peterburg, 1999, 203 p.
20. Slovar’ russkogo jazyka: v 4-h t. [Dictionary of Russian language: in 4 vol.], Moscow: Russkij jazyk,
21. Slovar’ sovremennogo russkogo literaturnogo jazyka: v 17 t. [Dictionary of modern Russian literary
language: in 17 vol.], Moscow-Leningrad: AN SSSR, 1951–1965.
22. Ushakov D. N. Tolkovyj slovar’ russkogo jazyka: v 4 t. [Explanatory dictionary of Russian language:
in 4 vol.], Moscow: Astrel’-AST, 2000.
23. Filosofskij enciklopedicheskij slovar’ [Philosophical encyclopedic dictionary], Moscow: Sovetskaja
24. Hobsbaum E.
Princip etnicheskoj prinadlezhnosti i nacionalizm v sovremennoj Evrope
[Principle of
25. Homjakov A. S. Izbrannye sochinenija [Select compositions], NY, 1955, 413 s.
26. Shishkov A. S. Rassuzhdenie o ljubvi k Otechestvu [Disserting upon love to Homeland], Sankt-Peter
burg, 1812, 54 s.
Sergey G. Vorkachev,
Doctor of philology, professor of the science-tech translation department, Kuban
state technological university, Krasnodar, е-mail: [email protected]
Для цитирования:
Воркачев С. Г.
Что есть родина?: Идея патриотизма в русской лингвокультуре //
Актуальные проблемы филологии и педагогической лингвистики. 2017. № 2. С. 73–79.
For citation:
Vorkachev S. G.
(2017).
What is native land?: Patriotic idea in russian language and culture.
Aktual’nye problemy рlologii i pedagogiceskoj lingvistiki
УДК 82’41
В. П. Джиоева,
Юго-Осетинский государственный университет
им. А. А. Тибилова
, г.
Цхинвал, РЮО;
Северо-Осетинский государственный университет
им. К. Л. Хетагурова, г. Владикавказ
Россия
В данной статье рассматривается специфика функционирования концепта народ в политическом дискурсе
кандидата в президенты Республики Южная Осетия Анатолия Ильича Бибилова. В большинстве стран народ
провозглашается единственным источником власти и признаётся творцом истории, выступая тем самым в ка
честве одной из базовых ценностей, апелляция к которым служит инструментом манипулятивного воздействия
и пропаганды. Для политического дискурса, являющегося типом институционального дискурса, характерны опре
деленные базовые концепты: политика, политик, власть, благо, целедостижение, народ, государство, интерес.
Анализ коммуникативного содержания политического дискурса кандидата в президенты А. И. Бибилова позволя
ет рассмотреть особенности экспликации концепта
народ
, одного из ключевых концептов субъектов политики.
В политическом дискурсе кандидата в президенты А. И. Бибилова концепт
народ
осмысляется в аспекте «власть
и народ на разных полюсах». Вся его предвыборная риторика построена на оппозиции к действующей власти.
Самыми частотными маркерами концепта
народ
являются в предвыборных выступлениях А. И. Бибилова слова
и словоформы «республика», «Южная Осетия», «мы», «государство», «народ», «люди». А. И. Бибилов подчерки
вает ответственность власти перед народом и утверждает, что «власть должна служить людям». Используя
маркеры «народ» и «люди» для репрезентации концепта «народ», политик стремится показать общность инте
ресов всех жителей республики, независимо от рода деятельности, происхождения, религиозных убеждений или
социального статуса.
Ключевые слова:
политический дискурс, концепт народ, лингвокультура, власть, кандидат в президенты,
предвыборная риторика, субъект политики.
Введение.
К числу основных направлений политической лингвистики относится рассмотрение
специфики функционирования ключевых концептов культуры в рамках политической коммуникации.
Значимые для определенной лингвокультуры концепты активно употребляются и в рамках политиче
ского дискурса, в котором они, помимо своего универсального содержания, приобретают новые значе
ния и выполняют особые функции.
На рубеже XX–XXI вв. политический дискурс на постсоветском пространстве вырабатывает новые
востребованные самой политической ситуацией речевые формы – как структурные, так и вовлекаемые
этой структурой языковые средства.
К числу важнейших направлений политической лингвистики относятся также рассмотрение отдель
ных политических концептов в рамках соответствующего языка и национальной культуры, обращение
к проблемам понимания политических реалий того или иного государства гражданами других госу
дарств, сопоставительное исследование политической коммуникации в различных странах и на разных
этапах развития общества [13, с. 7].
Мы являемся свидетелями того, как вырабатываются принципы организации важного политическо
го события, конструируется контекстная модель, формируются индивидуальные особенности полити
ческого дискурса отдельных политиков. Сопоставляя речи лидеров государств, мы имеем возможность
наблюдать над смысловыми вариациями выступлений политиков. Для политического дискурса, явля
ющегося типом институционального дискурса, характерны определенные базовые концепты: «полити
ка», «политик», «власть», «благо», «целедостижение», «народ», «государство», «интерес» и др.
В сегодняшнем мире в большинстве стран народ провозглашается единственным источником власти
и признаётся творцом истории, выступая тем самым в качестве одной из базовых ценностей,
апелляция
к которым служит инструментом манипулятивного воздействия и пропаганды [
Помимо всего прочего лингвоидиологема «народ» входит вместе с родиной, правдой, любовью и
другими концептами-универсалиями духовной культуры в число так называемых «телеономных кон
цептов», отражающих ценности, для защиты которых человек способен пожертвовать собственной
Обзор литературы. Методы.
«Судя по древнейшим текстам, а также по переводам с греческого, ис
конным значением слова “народ” было “толпа, бесконечное множество, сбор(ище)”, причем это множество
всегда организовано по какому-либо признаку и, прежде всего, – как воинские объединения» [9, с.
Народ как некая объективная данность и соответствующее понятие под именами «этнос» и «нация»
уже относительно давно (с начала ХIХ века) и активно изучаются российской этнологией и этнопси
хологией (Бромлей 1983; Королёв 2011; Лурье 1997; Платонов 2003; Сикевич 1999; Стефаненко 2004
и пр.), политологией и национализмоведением (Баграмов 2010; Каутский 1918; Малахов 2005; Мнаца
канян 2004; Сталин 1949 и пр.).
Российское языковедение в лице недавно сформировавшихся дисциплинарных направлений лингво
культурологии, лингвоконцептологии и межкультурной коммуникации (Буряковская 2000; Демен
тьев 2011; Лаппо 2011; Леонтович 2005; Мельникова 2003; Невинская 2006; Прохоров-Стернин 2006;
Тер-Минасова 2000; Уфимцева 1996; Филиппова 2007; Хохлов 2009 и пр.) исследовали речевое употре
бление этнонимов «русский» и «россиянин», языковое отражение специфики отношений российской
власти и народа и особенности коммуникативного поведения носителей русского языка.
На сегодняшний день связь концепта, в какой бы эвристической ипостаси – философской, логи
ко-математической, культурной или лингвистической – он ни являлся, со знаковыми системами пред
ставляется совершенно естественной (Степанов 1997; 2001; Карасик 2012).
Теоретической основой исследования стали: теория регулярной многозначности, разрабатываемая
отечественными языковедами в рамках структурно-семантического описания языка (Ю. Д. Апресян,
Н. Шмелев, Н. В. Багичева, Л. В. Балашова, Н. И. Бахмутова, Л. А. Новиков, И. А. Стернин, А.
динов, П. Серио, П. Чилтон и др.), и теория концептуальной метафоры, возникшая в США как направ
ление когнитивной лингвистики (Дж. Лакофф, М. Джонсон и др.) и успешно развиваемая в России.
Номинация
народ
, являющаяся базовым именем лингвокультурного концепта и составляющая его
ядро, в толковом словаре С. И. Ожегова трактуется следующим образом: «население государства, жите
ли страны; нация, национальность, народность; основная трудовая масса населения страны (в эксплуа
таторских государствах – угнетаемая господствующими классами); то же, что и люди».
Исследователь М. Д. Невинская рассматривает концепт «народ» в двух его выражениях:
– народ, противопоставляемый власти. В этом случае «народ» может обозначать как «гражданина»,
т.
е. человека, постоянно проживающего на территории государства и принадлежащего к его населению,
пользующегося защитой государства и имеющего набор прав и обязанностей (в этом случае государ
ство выступает в качестве «слуги» гражданина), и несет положительную окраску (сильный, волевой,
правовой, уверенный и т. д.), так и простолюдинов, обывателей, выходцев из нижних слоев общества,
плебеев, что несет отрицательный характер и негативные маркеры;
– народ, противопоставляемый личности. Здесь народ характеризуется как толпа, сборище, массы,
орава и т. д., в то время как личность – это персона, индивидуальность. В таких случаях смысловое
наполнение концепта «народ» приобретает такие отрицательные маркеры, как «серость», «безликость»
(«толпа»), «безвольность», «ведомость», «находящийся в хаосе» и т. д.
Результаты и дискуссия.
Для проведения данного исследования была сделана подборка предвыбор
ных выступлений и заявлений кандидата в президенты Республики Южная Осетия А. И. Бибилова. Нами
были исследованы 2 аудиозаписи общей длительностью 110 минут и 5 статей с сайта РПП «Единая Осе
тия». Согласно результатам 95% выступлений репрезентируют концепт «народ» в положительно репре
зентируемых категориях. Концепт «народ» имеет здесь негативную окраску в 5% случаев. Это достига
ется за счет противопоставления представителей властных структур и народа как общества обывателей
и простолюдинов, где народ выступает в роли жертвы, того, кого обманывают и используют в своих ко
рыстных целях:
«руководство республики», «власть», «глава администрации», «администрация»/народ:
«Помним все, что были такие созывы Парламента, которые беспрекословно выполняли поручения
Администрации Президента
и одним телефонным звонком решали все вопросы…»
«На вопрос, о том, куда делись деньги, граждане получают ответ: «Это было при прежней
… Прошлая
, будущая
… Существует такое понятие, как преемственность
» [www.edinayaosetia.ru].
При изучении языкового материала нами были получены следующие интерпретации концепта:
– народ как население государства;
– народ как гражданское общество;
– народ как нация, национальность, народность;
– народ как население;
– народ как страна.
Для характеристики
«народа как населения государства»
нам встретились следующие маркеры:
население (1); люди (14); народ (12); сограждане (1); жители (1); представители народа (1)
Для характеристики
«народа как гражданского общества»
выступают маркеры:
мы (13); гражда
не (3); избиратели (1); руководство республики (2); власть (11); глава администрации (1); депутат (1);
администрация президента (1); семья (4)
Среди маркеров, которые употребляются в контексте с понятием
«народа как нации, национально
сти, народности»
, мы выделили:
нация (1); национальная идея (1); патриот (2); народный (1); народ
(12); защитник (1);молодёжь (1); Осетия (3); Осетины (4); Отечество (2); страна (1); боевик (1);
земляки (1); Родина (4); мозг государства (1)
Характеризуя
«народ как трудовое население»
кандидат применял такие маркеры, как:
люди (14);
Рядом с характеристикой
«народа как страны»
выступают маркеры:
страна (1); РЮО (2); Осетия
(3); Алания (1); Южная Осетия (14); государство (11); Юго-Осетинская автономная область (1);
республика (16)
Для молодого государства ведущим фактором объединения становится организованность народа
в государство. Описывая свой народ, кандидат в президенты демонстрирует приверженность самому
приоритетному направлению в развитии Южной Осетии – независимости и суверенитету. Самым ча
стотным (16 словоупотреблений) является в предвыборных выступлениях А. И. Бибилова слово «ре
спублика»:
«Я свой выбор сделал! Я буду бороться до конца за процветание нашей
республики
и, надеюсь, вы,
дорогие сограждане, встанете рядом. И мы, как в самые трудные времена, отстоим благополучие
нашей Родины!»
Республика
находится в глубочайшем экономическом кризисе…»
«Гастарбайтеры и те, кто в трудные времена убежал из
республики
, не должны быть во власти».
Вторым по частотности является словосочетание «Южная Осетия». Таким образом, А. И. Бибилов
идентифицирует родной народ в первую очередь как жителей независимого государства, Республики
Южная Осетия:
Южной Осетии
полно патриотов и профессионалов!» [www.edinayaosetia.ru].
Используя маркеры «народ» и «люди» для репрезентации концепта «народ», политик стремится по
казать общность интересов всех жителей республики, независимо от рода деятельности, происхожде
ния, религиозных убеждений или социального статуса.
Словоформа
мы» используется с целью отож
дествления говорящего с народом.
Ещё одной отличительной особенностью предвыборной кампании А. И. Бибилова является презента
ция себя как «кандидата от народа», которому не требуется поддержка соратников, однопартийцев для об
щения с родным народом и который не боится встречаться с гражданами лицом к лицу и отвечать на лю
бые вопросы. Кандидат понимал, что должен закрепить за собой этот образ, подчеркнуть, что он такой же,
как все. Одним из основных тезисов его предвыборной кампании был: «Всё на благо народа!», например:
«Я сторонник закона… Я служу Отечеству,
народу
, нашему с вами…в непростых условиях, в усло
виях противостояния…»
находимся на пороге важного исторического этапа для Южной Осетии».
«За два с половиной года работы в Парламенте мы посетили все районы нашей республики… я
лично встретился с более 8000 человек… за время предвыборной кампании
собрали 2563 наказа от
избирателей, чтобы программа была по-настоящему
народ
«Нас слишком мало, чтобы позволять наркоторговцам убивать
народ
«Я увидел, как и чем живет наш
народ
. Я услышал о проблемах и боли каждого… Составляя свою
программу, мне было важно услышать голос каждого…».
«Что касается переименования нашей
республики
, я узнал об этом из новостных лент… Неужели
депутаты, представители
народа
не имели права знать? Неужели нельзя было проинформировать?
Обидно, досадно…».
не надо будет ездить в Грузию на лечение, будет возможность получать достойное ме
дицинское обслуживание на Родине. Вынуждать
ездить к агрессору на лечение – это позор
нынешней власти».
«Главное богатство Южной Осетии – это
…»[www.edinayaosetia.ru].
На каждом новом этапе развития государства происходит языковая «перестройка», создается лекси
ко-фразеологический тезаурус, включающий концептуальные метафоры.
Политическая метафора, связанная с органами, обычно характеризует роль соответствующего уч
реждения. Для реализации концепта «народ» А. И. Бибилов использует антропоморфную метафору
«мозг». В политической коммуникации роль метафоры заключается в воздействии на сознание аудито
рии через косвенную номинацию, в расширении границ интерпретации выступления. В данном приме
ре политик демонстрирует значимость этих институтов для народа, наделяя их функциями мозга:
Мозг
нашего государства сосредоточен в Научно-исследовательском институте и в университе
те» [www.edinayaosetia.ru].
Заключение.
Современная политическая коммуникация не менее ритуальна, чем в советские вре
мена, но сейчас ритуальные правила и соответствующие им роли изменились. Ритуал представляет со
бой исполнение ролей «народного заступника», «патриота», «поборника прав граждан страны», «борца
за справедливость» и др.
Политический дискурс А. И. Бибилова отличается особым содержанием и формой коммуникатив
ной деятельности, стремлением к индивидуальному стилю, раскрепощенностью, экспрессивностью.
Анализ коммуникативного содержания политического дискурса кандидата в президенты А. И. Бибило
ва позволяет рассмотреть особенности экспликации концепта
«народ»,
одного из ключевых концептов
субъектов политики. Актуализация концепта
«народ»
проходит достаточно полно в политических тек
стах его предвыборной кампании. В политическом дискурсе кандидата в президенты А. И. Бибилова
концепт «народ» осмысляется в аспекте «власть и народ на разных полюсах». Вся его предвыборная
риторика построена на оппозиции к действующей власти. Самыми частотными маркерами концепта
«народ» являются в агитационно-политической речи А. И. Бибилова слова и словоформы «республи
ка», «Южная Осетия», «государство»,
«народ», «люди»
А. И. Бибилов подчеркивает ответственность
власти перед народом и утверждает, что «власть должна служить людям». Доминантным для политика
является презентирование
«народа как страны, нации»
, общности людей с одинаковыми интересами,
с общенациональными ценностями и приоритетами.
Концепт «народ» представлен в политическом дискурсе А. И. Бибилова следующими семантически
ми компонентами: понятийный
(мы, население, люди, жители, граждане и др.)
, образно-перцептив
(государство, патриот, защитник, боевик и др.)
, ценностный
(РЮО, Республика, Алания, Осетия,
Южная Осетия)
, метафорический компонент
(мозг государства)
Наиболее частотными текстовыми элементами, эксплицирующими данный концепт в тексте, явля
ются следующие языковые единицы:
«республика»
(16 употреблений),
«Южная Осетия»
(14)
«народ»
Список литературы
Бекоева И. Д., Джиоева В. П., Тамерьян Т. Ю.
Доминантные политтехнологии югоосетинского
политического дискурса // Политическая лингвистика. – 2015. – № 4(54). – С. 72–77.
Бекоева И. Д., Джиоева В. П., Тамерьян Т. Ю.
Стратегии власти в аспекте югоосетинского поли
тического дискурса // Вестник ПГЛУ. – 2015. – № 4. – С. 173–176.
Вежбицкая А.
Язык. Культура. Познание. – М.: Русские словари, 1996. – 416 с.
Воркачёв С. Г.
Сопоставительная этносемантика телеономных концептов «любовь» и «счастье»
(русско-английские параллели). – Волгоград: Перемена, 2003. – С. 4.
Воркачёв С. Г.
Singularia tantum: идеологема «народ» в русской лингвокультуре: монография. –
Волгоград: Парадигма, 2013. – С. 4.
Джиоева В. П.
Вербальная реализация политической стратегии правительства // Актуальные про
блемы филологии и педагогической лингвистики. – Владикавказ, 2015. – № 4. – С. 27–32.
Джиоева В. П.
Стратегии и тактики борьбы за власть в югоосетинской парламентской коммуника
ции //
Актуальные проблемы филологии и педагогической лингвистики. – Владикавказ, 2016. – №
Языковая матрица культуры. – Волгоград, 2012. – 320 с.
Колесов В. В.
Древняя Русь: наследие в слове. Мир человека. – СПб., 2000. – С. 143.
Невинская М. Д.
Концептуальная оппозиция «народ – власть» в политическом дискурсе: дис. ...
канд. филол. наук. – Волгоград: ГОУ ВПО «Волгоградский государственный педагогический универ
11.
Ожегов С. И.
Словарь русского языка. – М., 1953. – 736 с.
Ожегов С. И., Шведова Н. Ю.
Толковый словарь русского языка. – М., 1998. – 506 с.
Чудинов А. П.
Современная политическая коммуникация: учебное пособие / Урал. гос. пед. ун-
т. – Екатеринбург, 2009. – 292 с.
Chilton P.
Analysing political discourse: theory and practice / Chilton P. N.Y.: Routledge, 2004. – 226 p.
Graber D., McQuail D., Norris P.
Introduction: Political Communication on a Democracy // The Poli
tics of News: the news of politics / ed. by Doris Graber, Denis McQuail, Pippa Norris. Adivision of Congres
sional Quartery Inc. – Washington, D. C., 1998. – P. 1–16.
Haverkate H.
Speech Acts, Speakers and Hearers / John Benjamin’s Publishing Company Amsterdam.
T. van Dijk.
Discourse as structure and process: Discourse Studies a multidisciplinary introduction /
Dijk van T. – L.: SAGE Publication Ltd., 1997. – 368 p.
(доступно
27 января 2017).
Джиоева Варвилина Павловна,
старший преподаватель кафедры английского языка, Юго-Осетин-
ский государственный университет им. А. А. Тибилова, Цхинвал, РЮО; аспирант кафедры иностран
ных языков для неязыковых специальностей факультета иностранных языков, Северо-Осетинский
государственный университет имени К. Л. Хетагурова, г. Владикавказ, Россия
Varvilina P. Jioeva,
South-Ossetia State University, Tskhinval, Republic of South Ossetija,
North-Ossetia State University, Vladikavkaz, Russia
Special characteristics of functionality of a concept “nation/people” in the political discourse of candidate for presi
dency in the Republic of South Ossetia Anatoly Bibilov. In most countries people are proclaimed to be the only executors of
power and are recognized as the creators of history, being therefore one f the basic values. Appealing to this concept serves
as an instrument of manipulative effect and popularization. Political discourse, being an institutional kind of discourse,
is illustrated by certain basic concepts such as “politics”,”politician”,”authorities”,”welfare”,”targeting”,”nation/peo
ple”,”state”,”interest”. Analyzing the communicative aspects of political discourse of Anatoly Bibilov we found out the
peculiarities of explication f concept “nation/people”, one of the key concepts of the subjects of politics. The concept is
presented as “poles apart”. The most frequently used words and word combinations as “republic”, ”South Ossetia”,
“state”, “nation/people”, “we”,“people”. Bibilov stresses the responsibility of the authorities for the citizens and asserts,
that “authorities should serve the people”. With highlighters “people” and “nation” the politician demonstrates the com
munity of interests of all the citizens of the republic irrespective of their social status, nationality, profession or religion.
Key words:
political discourse, concept”nation/people”, lingvoculture, authorities, candidate for presidency, pre-elec
tion rhetoric, subject of politics.
1. Bekoeva I. D., Dzhioeva V. P., Tameryan T. Yu. Dominantnye polittekhnologii yugoosetinskogo politich
eskogo diskursa[
Dominant political technologies of south ossetian political discourse
]. Politicheskaya lingvis
tika. “Ural. Gos. Ped. Un-t”, Ekaterinburg, 2015, no 4(54), 173 s. S. 72–77.
2. Bekoeva I.D., Dzhioeva V.P., Tameryan T.Yu. Strategii vlasti v aspekte yugoosetinskogo politicheskogo di
Strategies of power in the aspect of south ossetian political discourse
]. Vestnik PGLU, 2015, no 4, s.
3. Vezhbitskaya A. Yazyk. Kultura. Poznanie. [
Language.Culture. Cognition
], Moscow: Russkie slovari,
4. Vorkachv S. G. Sopostavitelnaya etnosemantika teleonomnykh kontseptov “Lyubov” i “Schaste”(russ
ko-anglijskie paralleli).[
Comparative ethnosemantics of teleonomic concepts “love” and “happiness”(Rus
], Volgograd: Peremena, 2003, p. 4.
5. Vorkachv S. G. Singularia tantum: Ideologema “narod” v russkoj lingvokulture: Monograрya.[
ia tantum: Ideologem “nation” in Russian lingvoculture
], Volgograd: Paradigma, 2013, p.4.
6. Dzhioeva V. P. Verbalnaya realizatsiya politicheskoj strategii pravitelstva [
Verbalization of political
strategies of government
]. Aktualnye problemy рlologii i pedagogicheskoj lingvistiki, Vladikavkaz, 2015,
7. Dzhioeva V. P. Strategii i taktiki borby za vlast v yugoosetinskoj parlamentskoj kommunikatsii[
gies and tactics of struggle for power in south ossetian political communication
]. Aktualnye problemy рlologii
i pedagogicheskoj lingvistiki, Vladikavkaz, 2016, no 2, s. 23–28.
8. Karasik V. I. Yazykovaya matritsa kultury[
Laguage matrix of culture
], Volgograd, 2012, 320 p.
9. Kolesov V. V. Drevnyaya Rus: Nasledie v slove. Mir cheloveka [
Ancient Rus: Heritage in word. World
10. Nevinskaya M. D. Kontseptualnaya oppozitsiya “Narod - Vlast” v politicheskom diskurse[
Concept op
position “people”-“authorities” in political discourse
]: Abstract. Diss. Cand. Philology. Sciences, Volgograd:
GOU VPO “Volgograd State Pedagogical University Publishing House”, 2006, 177 p.
11. Ozhegov S. I. Slovar russkogo yazyka[
, Moscow, 1953, 736 p.
12. Ozhegov S. I. ,Shvedova N. Yu. Tolkovyj slovar russkogo yazyka[
Explanatory dictionary of Russian
], Moscow, 1998, 506 p.
13. Chudinov A. P. Sovremennaya politicheskaya kommunikatsiya [
Contemporary political communica
]: uchebnoe posobie/ otv. red. / Ural. Gos. Ped. Un-t, Ekaterinburg, 2009, 292 s.
14. Chilton P.
Analysing political discourse: theory and practice
/ Chilton P. N.Y.: Routledge, 2004, 226 p.
15. Graber D., McQuail D., Norris P
. Introduction: Political Communication on a Democracy // The Pol
itics of News: the news of politics
/ ed. by Doris Graber, Denis McQuail, Pippa Norris. Adivision of Congres
sional Quartery Inc., Washington, D. C., 1998, p. 1–16.
16. Haverkate H.
Speech Acts, Speakers and Hearers
. / John Benjamin’s Publishing Company Amsterdam,
17. T. van Dijk.
Discourse as structure and process: Discourse Studies a multidisciplinary introduction
/
Dijk van T., L.: SAGE Publication Ltd., 1997, 368 p.
www.edinayaosetia.ru(access
Varvilina P. Jioeva,
Senior lecturer, South Ossetia State University n. a. A. A. Tibilov, the English Chair,
Tskhinval, e-mail
Post-graduate Student of the Chair of Foreign Languages for non-linguistic specialities, Federal State Bud
getary Educational Establishment of Higher Education
“North Ossetian State University n. a. K. L. Khetagurov”,
Faculty of Foreign Languages, Vladikavkaz, e-mail
Для цитирования:
Джиоева В. П.
Концепт народ в югоосетинском политическом дискурсе и способы
его языковой репрезентации // Актуальные проблемы филологии и педагогической лингвистики. 2017. №
For citation:
Jioeva. V. P.
(2017). Concept «nation/people» i the south ossetian political discourse and the way of
Aktual‘nye problemy рlologii i pedagogiceskoj lingvistiki,
УДК 81
Дзагоева,
Юго-Осетинский государственный университет
им. А. Тибилова, г. Цхинвал, Южная Осетия
В статье рассматриваются вербализованные представления о традициях и порядке осетинского застольного
этикета на материале 47 паремий осетинского языка, посредством которых в языке реализуются запреты, либо
предостережения против нежелательных в процессе застолья действий; приведенные в статье паремии сопро
вождаются лингвокультурными комментариями, раскрывающими суть существующих в осетинской застольной
культуре запретов и предостережений; приводится структурный анализ паремий для выявления способов реали
зации коммуникативной задачи «запрет» на уровне мини-текста.
Ключевые слова
: застольный этикет, концепт «Сгъдау» (традиционные осетинские обычаи), концепт
«фынг» (1. круглый или овальный столик на трех ножках, 2. угощение, 3. трапеза), концепт «куывд» (1. молитва,
2. празднование), концепт, фрейм-сценарий, коммуникативная задача, запрет.
Введение.
Ирон Сгъдау
(рус.
традиционные осетинские обычаи
) – комплекс установленных тра
дицией обязательных правил стереотипного поведения индивида или целого этноса в конкретной жиз
ненной ситуации [20, http://pda.slovar.iriston.com/news.php?newsid 80597].
Бгъдау
является неотъемле
мой частью осетинской культуры и восходит к скифо-аланским временам. Он детально регламентирует
жизнь человека, начиная с духовно-нравственного мира, вплоть до норм поведения и взаимоотношений
с окружающим обществом, природой и т. д.
В современном мире
ирон Сгъдау
подвергается естествен
ным видоизменениям; некоторые элементы
Сгъдау
упрощаются, либо вовсе отпадают. Но, несмотря на
процесс глобализации,
Сгъдау
и по сей день остается фактором и в то же время следствием сохранения
национальной идентичности и традиционного мировоззрения осетин.
рон фынджы Сгъдау
(рус.
осетинский застольный этикет)
– неотъемлемая составляющая
Сгъдау
Структуру данного концепта как «факта культуры» [10, с. 42] составляет множество неписа
ных правил и ограничений,
можно – нельзя, следует – не следует
осет
фСччы – нС фСччы
под
крепленных «национальными традициями и фольклором, религией, идеологией, жизненным опытом
и образами искусства, ощущениями и системой ценностей», что в результате порождает обыденную
философию осетин [2, с. 3].
Обзор литературы. Методы.
Рассматриваемые в данной статье запреты – одна из важнейших гра
ней концепта
ирон Сгъдау
. Материал статьи составили паремии, выражающие коммуникативную зада
чу – запреты, отобранные методом сплошной выборки из книги Айларова И.
Пословицы и поговорки»
[18], а также Джыккайты Ш. «Песни, сказания, пословицы» [19].
Научному исследованию темы запретов посвящены работы Дж. Фрэзера, Э. Тейлора, Л. Леви-Брюля
и др. Дж. Фрэзер заложил основы сравнительной этнографии и впервые систематизировал категорию
«миф», описав различные табу и запреты древних обществ. В исследование данного лингвокультурного
концепта также внесли вклад статьи различных авторов: Беляевой М. Е., Гончаровой А. А., Дьяко
вой
Т.
А., Ивановой Н. А., Семенова К. Б. и мн. др.
«В результате взаимодействия национальной традиции и фольклора, религии и идеологии, жизнен
ного опыта и образов искусств, ощущений и системы ценностей возникает концепт» [3, с. 204].
Ю. С. Степанов под концептом подразумевает семантическое образование, отмеченное культурной
спецификой и тем или иным образом характеризующее носителей определенной этнокультуры. Кон
цепт – это «сгусток культуры» в сознании человека; то, в виде чего культура входит в ментальный мир
человека. И, с другой стороны, концепт – это то, посредством чего человек... сам входит в культуру, а в
некоторых случаях и влияет на нее» [11, с. 40].
В. Н. Телия считает, что «концепт – это всегда знание, структурированное во фрейм, а это значит, что
он отражает не просто существенные признаки объекта, а все те, которые в данном языковом коллекти
ве заполняются знанием о сущности» [15, с. 96]. «Концепты, стереотипы, эталоны, символы, мифологе
мы и т. п. – знаки национальной и – шире – общечеловеческой культуры» [15, с. 215].
По теории Т. Ю. Тамерьян, культурный концепт – это «содержательная структура национальной
речемысли, коллективное достояние духовной жизни народа, сгусток смысла, несущий культурную ин
формацию» [14, с. 257].
Результаты и дисскуссия.
Ядро концепта
ирон фынджы
Сгъдау
составляет слово
фынг.
Проис
хождение
В.
И. Абаев возводит к иранскому языку, считая его родственным старославян
скому
и русскому
; он также предполагает заимствование греческого
– доска, блюдо, к
которому примыкает и персидское
Слово
у осетин
служит для обозначения и круглого / овального столика на трех ножках и, соб
ственно, угощения и трапезы. Следует отметить, что
в сознании осетин ассоциируется с пищей,
поэтому этот термин употребляется только в отношении накрытого стола, а стол без пищи осетины
называют заимствованным из русского языка словом
стъол
[12, http://izvestia-soigsi.ru/ru/archive/-23-
62-2017/482-tokazov]. «Социальная нагрузка
не сводится к чисто утилитарным функциям:
явно несет сакральные функции, связанные как с отношением осетин к пище, так и к самому
[9, с. 156]. По своей структуре и функциональной роли концепт
отражает знания и представления
осетин об устройстве мира и вселенной. Геометрия трехногого столика в осетинской культуре символи
зирует модель мира (три ножки – трехуровневый мир, а столешница – ось объединения этих уровней).
С помощью ритуальной трапезы за трехногим столиком осуществлялось своеобразное «моделирование
творения мира» [13, http://elibrary.ru/download/elibrary_22566976_38805825.pdf]
Уарзиаты В. С. отмечает, что «…принцип геометризации, соединявший реальное и мифологиче
ское начало, был универсалией, характерной для многих народов мира с глубокой древности. Числа и
геометрические тела и фигуры, такие как сфера, круг, квадрат и другие, никогда не были достоянием
одной лишь математики. В них выражалась мировая гармония, и они имели определенные магические
и нравственные значения» [24, с. 32].
Все вышесказанное позволяет представить концепт
в виде фрейма-сценария.
Согласно теории М. Л. Минского, автора данного термина, процессы мышления основываются на
многочисленных хранящихся в памяти структурах, являющихся способом «представления стереотип
ной ситуации» и обеспечивающих ее адекватную когнитивную обработку. Фрейм-сценарий – это типо
вая структура для некоторого действия, события, понятия и т. п., включающая характерные элементы
этого действия, события, понятия. Исходя из этого, структуру фрейма-сценария празднования
куывд
составляют следующие компоненты-слоты:
Роли:
фынджы хистСр
старший, глава пиршества
младший
хозяин,
хо
зяйка,
уырдыглСууСг
прислуживающий,
уазджытС
гости
куывда
Стыр Бон
празднование в честь какого-либо святого,
мыггаджы куывд
фамильное
празднество, семейное празднество в честь рождения ребенка и т. д.
Сцена: накрыть стол, рассадить присутствующих по правую и левую руку от
фынджы хистСр
, ко
торым обычно избирается один из уважаемых родственников или соседей, вознести благодарственную
молитву и освятить три пирога, приступить к застолью, чередуя приёмы пищи с ритуальными тостами.
Данные компоненты-слоты являются ядерной частью сценария
куывд
, посредством чего становится
возможным распознавание сценария в процессе интерпретации ситуации.
Более-менее вариативную часть фрейма-сценария
куывд
составляют соблюдаемые запреты и прави
ла празднования, подробно описываемые ниже.
Фынджы хистСр
является главным действующим лицом и распоряжается ходом застолья. С его
молитвы-посвящения начинается пиршество, он произносит каждый следующий тост, первый прикаса
ется к пище, подавая пример младшим, с его ведома можно сесть или выйти из-за стола. Молитвосло
вие старший начинает всегда с обращения к главному божеству осетинского пантеона – единому Богу
ХуыцСутты Хуыцау
со словами благодарности или просьбы. При этом, если старший произносит тост
стоя, все остальные участники застолья также должны встать.
Народная мудрость гласит:
ДС хистСр
лСугС кСна, ды – бадгС, уый сСрмС макуы хСсс.
Не допускай того, чтобы ты сидел, а старший твой
стоял [18, с. 599].
Благодаря старшему соблюдаются все обязательные застольные традиции. Из его молитвы-то
ста нельзя ничего «выбрасывать», но можно дополнить, только обязательно «в тему» [21, http://
ossetianshield.ru/news/news_post/osetinskiy-zastolnyy-etiket], что отразилось в пословице:
ХистСр цы
зСгъа СмС цы ракува, уымС уСлдай ныхСстС мауал Сфтау
Не добавляй лишних слов к молитве
старшего [18, с. 592].
Ритуальное застолье –
куывд
«предполагает отсутствие ссор, ругани, пьянства, неподобающего
поведения, громкого смеха. Молитва и последующее пиршество не могут быть совмещены с позами,
жестами, безудержной болтовней и прочими антинормами» [23, с. 153],
ХСргС-хСрын ма дзур
Не раз
говаривай во время еды [18, с. 583],
ХСргС-хСрын ма худ.
Не смейся во время еды [18, с. 543].
Место застолья –
– свято, и за ним не допускаются вольности или недостойное поведение.
Провинившемуся могут сказать:
Фынджы Сгъдау ма хал.
Не нарушай порядок / правила застолья [18,
Осетинское слово
куывд
на русский язык переводится не только как «празднование», но и как «мо
литва». Подобным образом, традиционное сознание осетин «идентифицирует его с формой жертвопри
ношения и способом поклонения небесным силам» [23, с. 120]. Поэтому вся ритуальная пища должна
была быть «чистой» в физическом и сакральном смысле.
Чъизи хСрдзтС нСдСр кувинагСн бСззынц,
нСдСр рухсаггагСн.
Средства, нажитые нечестным трудом, ни на молитву, ни на поминки не годятся
[18, с. 178].
ДавСггагСй кувинаг ма кСн, ДавСггСй ХуыцаумС ма кув.
Не возноси Богу молитвы кра
«Ни один представитель традиционной культуры не позволил бы себе сквернословить, сидеть боси
ком за столом, спиной к столу или вообще сесть на него. Последнее считалось невозможным и прирав
нивалось к величайшему святотатству. Переедание и пьянство считались позором для любого осетина
и даже приравнивались к тяжким грехам» [23, с. 167].
К пище принято было относиться весьма сдержанно, аскетически. Не следовало говорить о чувстве
голода, а кушать следовало не спеша, не показывая своего аппетита.
АдСймаг йС сСры кад гуыбыны
хСрдыл баивта, уСд Сгомыг фосы бынаты алСууы.
Променяв честь на пищу, человек сравнивается с
бессловесным животным [18, с. 13].
Согласно нартским сказаниям, «соседние народы только до тех пор завидовали нартам, слава о нар
тах только до тех пор разносилась по всему миру, пока воздержаны они были в еде и знали меру, не
предавались обжорству и разгулу, как предаются сейчас, и от чрезмерного пьянства не теряли стыда,
не теряли отвагу и разум» [25, с. 279]. Осетины знали: лишняя еда – лишняя хворь, что и отразилось в
ряде пословиц:
Гуыбыны коммС ма кСс, Гуыбыны фСдыл ма цу.
Не повинуйся желудку
[18, с. 592].
ЦыфСнды бСркадджын фынгыл дСр дС мондСгтС ма суадз
Никогда не наедайся до отвала, каким
бы обильным ни было застолье [18, с.
БафсСдыны онг нуазгС дСр макуы бакСн, хСргС дСр
ешь и не пей до насыщения/без меры [18, с.
Цины СмС зианы дСр бСркадСн нымд кСн: мадСр
дС зонд баназ, мадСр де ‘фсарм бахСр
И на пиру, и на поминках помни о своём достоинстве: не
пропивай свой разум, не проедай свою честь [18, с.
Гуыбыны фСдыл ма ацу, зонды фСдыл ацу.
Не повинуйся желудку, а повинуйся уму [19, с.
211
Срд бирСгъСн дСр нС тайы.
Обжорство и
волку во вред
211
Приготовление и подача пищи также сопровождаются определенными правилами и ритуалами.
процессе приготовления пищи, а также при любом контакте с ней недозволительны и физическая,
и словесная небрежность. «С обрядовой выпечкой обходились как с посредником между людьми и
небесными силами… По свидетельству знатоков народного быта и очевидцев, весь процесс приготов
ления теста и пирогов проходил в глубоком молчании. Более того, женщины тщательно мыли руки и
повязывали головной платок так, чтобы он прикрывал рот. Считалось, что подобные действия оградят
выпечку от выдыхаемого воздуха или иного возможного «оскорбления» во время ритуального действа»
[23, с. 134–135]. К ритуальной и повседневной пище осетины, как и другие народы Кавказа, относились
в равной степени почтительно. Хлеб нельзя выбрасывать, наступать на него, класть лицевой стороной
вниз и, что любопытно, нельзя ругаться, когда на столе лежит хлеб. Очевидно, подобное одухотворение
пищи – одна из составляющих почтительного отношения осетин к окружающей природе в целом, ко
торая всегда являлась для них источником жизни.
Хойраг ма судз.
Не сжигай/не порть еду [18, с.
Хойраг зСххмС ма ‘ппар
Еду на землю не бросай [18, с. 593].
ФСнды цины уа, фСнды зианы, уСддСр
кусарты басСй СнСхъуаджы зСххмС Сртах дСр ма кал.
Ни на пиру, ни на поминках не проливай на
землю ни капли бульона из жертвенного животного [18, с. 599].
Большая часть осетин-горцев жила бедно, поэтому экономические соображения не в последнюю
очередь повлияли на отношение к пище; вряд ли они могли позволить себе небрежно относиться к ней
и довольствовались тем, что имели.
БвзаргС хСринСгтС СмС нуазинСгтС дСхи хСдзары дСр ма
агур
Даже у себя дома не ищи особых кушаний и напитков [18, с. 593].
Хъулон хСринСгтС ма кСн
Не
ищи особых кушаний и напитков [18, с. 594]. Но в то же время умеренность в еде вовсе не означает, что
следует впадать в крайность. Даже в самом бедном доме всегда найдется, чем потчевать и гостей, и чле
нов семьи.
Гуыбыны тСригъСды ма цу
Не мори себя голодом [18, с. 594].
ГуыбынтС СфсымСртС
сты, СмС сС дихтС ма кСн.
Животы – братья, поэтому не обделяй их [18, с. 594].
ДСхи гуыбыны
тСригъСды дСр ма цу, искСй гуыбыны тСригъСды дСр.
Не мори голодом ни себя, ни другого [18,
Распределение функций и ролей – важная часть приготовлений к застолью. На каждом празднике
определенная группа людей –
организовывает коллективную трапезу, другая группа –
рдыглСуджытС
рислуживает
– хозяйки, обычно их несколько, готовят пищу, причём
мужчинам запрещается участвовать в этом. Женщины же, напротив, ни в коем случае не допускаются
к закалыванию жертвенного животного. В пословицах говорится:
Ус СргСвдСг, лСг кСрдзынгСнС
гСй мС ныууадз!
Избавь меня от женщины, закалывающей животное, и мужчины, который печет хлеб
[18, с. 58].
Усы СргСвст кусарт – хСйрСджыты.
Жертвенное животное, заколотое женщиной, при
надлежит чертям [18, с. 58]. Таким образом, у каждого участника
куывда
есть свои особые права и
обязанности, которые запрещается брать на себя другим.
Фынгыл Сфсины бартС дСр ма ис дСхимС,
уырдыглСууСджы бартС дСр
Не возлагай на себя обязанности ни хозяйки, ни прислуживающего [18,
– гость – у осетин всегда пользовался особым почетом и обладал высоким статусом.
УазСг –
Хуыцауы уазСг
-
гость – посланник Бога
говорят в Осетии; его лич
ность священна для хозяина. Даже
кровник мог воспользоваться пра
вом гостеприимства и личность его была неприкосновен
ной, пока он
не покидал принявшую его семью [8, с. 258]. Отказать в приеме гостю значило покрыть семью несмы
ваемым позором. Н. Берзенов писал: «Гостеприимство осетин такого рода, что хотя бы самый заклятый
враг их под именем гостя пришел в дом к осетину, последний никогда не откажет ему ни в чем, готов
жизнь положить за него, – только бы отпустить из-под своей кровли невредимым, а вне дома он имеет
по-прежнему право мстить ему» [5, с. 100]. В Осетии говорят:
ДС цСхх, дС хойаг цыфыддСр знагСн
дСр хСрамСй макуы радт.
С ненавистью / злобой даже злейшему врагу своему не подавай хлеб с
солью
Считалось, что гость приносит в дом изобилие и благодать, а материальный ущерб, который он на
несет своим визитом, в многократ
ном размере будет возмещен Богом благодаря его молит
вам.
мС бСркад уазСг кСй хСссы, уый дС рох ма уСд.
Не забывай о том, что гость приносит в дом изобилие
[18, с. 603]. Любой хозяин обязан был принять гостя и оказать ему соответствующее гостеприимство.
«Если семья не располагала ресурсами, она одалживала все необходимое у соседей или родственни
ков. Имена наиболее гостеприимных людей были известны далеко за пределами своего села и пользо
вались особым уважением в обществе» [17, http://iratta.com/aul/1701-tradicionnoe_gostepriimstvo.html].
УазСджы дСр СмС рынчыны дСр «цы бахСрдзынС»-йС ма фСрс.
И гостя, и больного не спрашивай
о том, что они хотят поесть. [18, с. 603]
ДС уазСджы хай дС рох ма уСд.
Не забывай о своем госте [18,
ДС уазСджы цСсты дСхи ма бафтау.
Не опускайся в глазах своего гостя [18, с. 603].
Однако высокий статус гостя предполагает соответствующее поведение. Гость должен быть вежлив
и благодарен за гостеприимство. Он никогда не оскорбит достоинство членов семьи, принявшей его.
Также гость не имеет права вести застолье. Говорят:
ИскСй фынгСн уынаффС ма кСн.
Не распоря
жайся чужим застольем [18, с. 593].
УазСгуаты фысымы бартС дСхимС ма ис.
В гостях не бери на
себя хозяйские права [18, с. 598]. Главой пиршества
фынджы хистСр
всегда избирается уважаемый
всеми мужчина из числа близких родственников хозяина дома, реже из числа ближайших соседей, при
чем не всегда
фынджы хистСр
является старшим по возрасту. Это почетная и очень ответственная
роль, которая не каждому под силу.
АдСмы раст уагыл кувынмС, арфС ракСнынмС нС арСхсыс,
бСрц нС хатыс, нымд нС кСныс ирон бСркадСн, уСд фынгыл хистСрСн ма бад.
Не садись за стар
шего, если не знаешь того, как следует молиться, не умеешь благословлять людей, не чувствуешь меры
и не ценишь осетинское гостеприимство [18, с. 598].
В гостях, впрочем, как и везде, следует соблюдать правила хорошего тона и приличия. Не следует
являться на чье-либо застолье без приглашения, что считается проявлением бесстыдства, а о своем
приходе в дом следует оповестить хозяина и позвать его, либо громко постучать.
ХСдзармС цСуыс, уСд
дуар раздСр бахойын СмбСлы
Когда приходишь в дом, следует сперва постучаться [18, с. 39].
хСдзармС СвастСй цСуын нС фидауы
В чужой дом некрасиво приходить без предупреждения [18,
ХонСг дС кСдСм нС уа, уырдСм хСддзуйС ма цу
Не приходи в гости незваным [18, с. 593].
Гостю приличествует проявление умеренности в еде и в питье. И по сей день в некоторых местах
в Осетии сохраняется обычай кормить дома уходящего в гости.
ИскСй хуындмС СххормагСй ма цу.
Голодным в гости не ходи [18, с. 593].
Кроме того, в осетинском обществе соблюдались универсальные правила поведения. Все то, что
считается неприличным для любого цивилизованного застолья, не принято и за осетинским столом и
это отразилось в следующих паремиях:
Фынгыл дС хай кСм и, уый зон СмС алырдСмыты ма Свнал.
Знай за столом свое место и не тянись во все стороны [18, с. 592].
Фынгыл дын дС разы цы СрСвСрой,
ууыл хъСц СмС уСлдСйттС ма кур, ма агур
. Довольствуйся тем, что положили пред тобой, и не ищи
и не требуй большего [18, с. 592].
Фынджы уСлхъус бадгСйС дС дСндСгтС макуы схъау.
Не ковы
ряйся в зубах, сидя за столом [18, с. 592].
СусСгСй ма хСр, СусСгхор ма у.
Не ешь тайком [18, с. 593].
Как и в любом обществе, так и у осетин с течением времени выработались определенные запреты
и правила, касающиеся охраны здоровья. Несмотря на скудные природные ресурсы и трудные условия
проживания в горах, осетины знали, что следует делать для поддержания здоровья, и вполне успеш
но применяли свои знания. В приведенных ниже пословицах отразилась лишь малая часть народных
познаний в медицине.
ХСргС-хСрын дон ма нуаз.
пей воду во время еды [18, с. 593].
ТСвд хСри
наджы фСстС уазал дон ма нуаз.
Не пей холодную воду после горячей еды [18, с. 593].
дСр СмтъерыйС ма хСр, нуазинСгтС дСр хСццСйС ма нуаз, науСд сты низы хос, СмС се ‘ппСт
иумС хуыйы гуыбыны дСр нС тайынц.
Не смешивай ни еду, ни напитки, а иначе, это причина болез
ней, ведь все вместе не переваривается даже у свиньи [18, с. 593].
Структурный анализ приведенных в данной статье паремий показывает, что коммуникативное зада
ние – запрет / поучение / назидание реализуется разными лексическими, грамматическими и синтакси
ческими способами:
I. Абсолютное большинство пословиц выражают семантику запрета-превентива посредством лекси
ко-грамматических средств (43):
трицательной частицы
глагол в повелительном наклонении (33).
ма дзур.
трицательной частицы
глагол в изъявительном наклонении (2).
ИскСй хСдзармС СвастСй цСуын
нС фидауы
трицательной частицы
мауал +
глагол в повелительном наклонении (1).
ХистСр цы зСгъа СмС цы ракува, уымС уСлдай ныхСстС
мауал Сфтау.
трицательного наречия
+ глагол в повелительном наклонении (4).
ДС хистСр лСугС кСна, ды - бадгС, уый сСрмС
ротивопоставления с местоимённым наречием
уСд + о
трицательная частица
ма +
глагол в по
велительном наклонении (1).
АдСмы раст уагыл кувынмС, арфС ракСнынмС нС арСхсыс, бСрц нС хатыс, нымд нС кСныс ирон
бСркадСн,
оединительного союза
+ глагол в изъявительном наклонении (1).
Чъизи хСрдзтС
бСззынц
рухсаггагСн.
оединительного союза
+ глагол в повелительном наклонении
Цины СмС зианы дСр бСркадСн нымд кСн:
дС зонд
де ‘фсарм
II. Иногда семантика запрета передается лексически (3) посредством:
лагола в повелительном наклонении
Ус СргСвдСг, лСг кСрдзынгСнСгСй мС
ротивопоставления с местоимённым наречием
глагол в повелительном наклонении (2).
ХСдзармС цСуыс,
дуар раздСр бахойын
АдСймаг йС сСры кад гуыбыны хСрдыл баивта,
Сгомыг фосы бынаты
III. Лишь в одном случае семантика запрета передается синтаксически (1) посредством:
ллиптического неполного предложения.
Усы СргСвст кусарт – хСйрСджыты.
Заключение.
Рассмотрев застольный этикет осетин и систему его запретов, отразившихся в осетин
ском языке, можно сделать вывод, что национальные традиции и обычаи осетин тесно переплетены с
жизнью носителей
ирон Сгъдау
на духовно-мировоззренческом, лингвистическом и культурно-истори
ческом уровнях.
Ирон Сгъдау
сохраняет и закрепляет в себе узловые элементы традиционного миро
понимания, сложившегося в эпоху господства мифопоэтического мировоззрения. Осетинские паремии
как одна из граней осетинской культуры репрезентируют систему правил, наставлений, рекомендаций
и запретов, отражающих концепцию
ирон Сгъдау
– основу осетинского миропонимания. Система за
претов, функционирующая в рамках
ирон Сгъдау
, соответствующим образом регулирует поведение
человека в быту и в обществе.
Список литературы
Абаев В.
Историко-этимологический словарь осетинского языка. – М.
Л., 1958. – Т. I. –
Арутюнова Н. Д.
Введение // Логический анализ языка. Ментальные действия. – М.: Наука,
Арутюнова Н. Д.
Язык и мир человека. – М.: Школа «Языки русской культуры», 1999. – С. 204.
Балашова Л. В., Дементьев В. В.
Курс русского языка: учебн. пособие. – Саратов: Лицей, 2005.
URL: http://licey.net/free/4-russkii_yazyk/40-kurs_russkogo_yazyka_sintaksis_i_punktuaciya/stages/722-26_
(дата обращения: 20.04.2017).
Берзенов Н.
Очерки об Осетии // Периодическая печать Кавказа об Осетии и осетинах. –
Дряев Ю. Г.
Словарь словообразования и парадигм осетинского языка. URL: http://allingvo.ru/DIC/
IronParadigms_dictionary.htm
(дата обращения:
Языковой круг: личность, концепты. Дискурс. – М.: Гнозис, 2004.
Кокиев Г.
Очерки этнографии осетинского народа // Архив Северо-Осетинского научно-исследо
вательского института. Рукопись. – С. 258.
Кузнецов В.
Алано-осетинские этюды. – Владикавказ, 1993. – С. 156.
Степанов Ю. С.
Альтернативный мир, Дискурс, Факт и принцип Причинности // Язык и наука
конца ХХ века: сб. ст. – М.: Рос. Гос. гуманит. ун-т, 19995. – С. 42.
11.
Степанов Ю. С.
Константы. Словарь русской культуры. – М.: Школа «Языки русской культуры»,
Таказов Ф. М.
Мифологическая семантика осетинского стола фынг /
ингС. URL: http://izvestia-
(дата обращения: 14. 04. 2017).
Таказов Ф.
Творение мира в осетинской мифологии // Современные проблемы науки и обра
зования. – 2014. – № 5. – С. 563. URL: http://elibrary.ru/download/elibrary_22566976_38805825.pdf
(дата
Тамерьян Т. Ю.
Языковая модель поликультурного мира: интерлингвокультурный аспект: дис. ...
докт. филол. наук. – Нальчик, 2004. – С. 407.
Телия В. Н.
Русская фразеология. Семантический, прагматический и лингвокультурологический
аспекты. – М., 1996. – С. 96, 215.
Филлмор Ч.
Фреймы и семантика понимания // Новое в зарубежной лингвистике XX века. – М.,
Чибиров Л. А.
Осетинский аул и его традиции. – Владикавказ: Ир, 1995. URL : http://iratta.com/
(дата обращения: 15. 04. 2017).
Айларты И., ГСджынаты Р., Кцойты Р.
Ирон диссСгтС СмС СмбисСндтС. ДзСуджыхъСу: Ир,
Джыккайты Шамил.
ЗарджытС, ТаурСгътС, БмбисСндтС
. –
Ирыстон. Цхинвал, 1997. –
. 211.
Дзадзиев А. Б., Дзуцев Х. В., Караев С. М.
Ирон адСмы этнографи СмС мифологи // Этнография
и мифология осетин. Краткий словарь. – Владикавказ, 1994.
http://pda.slovar.iriston.com/news.php?news
(дата обращения: 16. 04. 2017).
Кучиты Руслан.
Осетинский застольный этикет // Ирон фынджы Сгъдау.
URL: http://ossetian
(дата обращения: 15. 04. 2017).
Медойты Б. Г.
Нырыккон ирон Свзаг. Морфологи // Современный осетинский язык. Морфоло
гия. – Цхинвал, 2003.
Уарзиаты В.
Избранные труды. – Владикавказ: Проект-Пресс, 2007. – Кн. 1. – С. 120, 134–135,
Уарзиати В.
Праздничный мир осетин. – Владикавказ, 1995. – С. 32.
25. Сказания о нартах. Осетинский эпос; пер. Ю. Либединского. –
рыстон,
хинвали, 1981. –
Дзагоева Мария Валерьевна,
лаборант
Юго-Осетинский государственный университет им.
Ти
билова, г. Цхинвал, Южная Осетия.
Mariya V. Dzagoeva,
South-Ossetian State University,
Tskhinval, Republic of South Ossetia
The article is devoted to the investigation of verbalized representations of traditions and order of Ossetian table eti
quette on the basis of 47 proverbs of Ossetian language by means of which the prohibitions or warnings of undesirable ac
tions realize in language; the proverbs given in the article are accompanied by linguocultural commentaries that expose the
essence of prohibitions and warnings existing in Ossetian table culture; the structural analysis of the proverbs for revealing
the ways of realization of the communicative task “prohibition” on the level of mini-text is also carried out.
Key words:
table etiquette, concept “Сg’’dau” (traditional ossetian customs), concept “fyng” (1. round or oval table of
three legs 2. food 3. repast), concept “kyvd” (1. prayer 2. celebration), concept, scene-frame, prohibition, communicative
1. Abaev V. I. Istoriko-e’timologicheskij slovar’ osetinskogo yazy’ka [
Historical-ethymological dictionary
2. Arutyunova N. D. Vvedenie [
Introduction
]. Logicheskij analiz yazy’ka [
Logical analysis of the lan
3. Arutyunova N. D. Yazy’k i mir cheloveka [Language
and world of a person
], Moscow: Shkola
Yazy’ki
russkoj kul’tury’
4. Balashova L. V., Dement’ev V. V. Kurs russkogo yazy’ka [The
course of Russian language
]. Uchebn.
posobie [
], Saratov: Licej, 2005. Available at http://licey.net/free/4-russkii_yazyk/40-kurs_russk
5. Berzenov N. Ocherki ob Osetii [
Essays about Ossetia
]. Periodicheskaya pechat’ Kavkaza ob Osetii i
Caucasian periodical press of ossetia and ossetians
6. Dryaev Yu. G. Slovar’ slovoobrazovaniya i paradigm osetinskogo yazy’ka [
The dictionary of forming of
paradigms of Ossetian language
]. Available at http://allingvo.ru/DIC/IronParadigms_dictionary.htm (access at
21 April 2017).
7. Karasik V. I. Yazy’kovoj krug: lichnost’, koncepty’ [
Language circle: person, concepts
]. Diskurs [
8. Kokiev G. Ocherki e’tnograрi osetinskogo naroda [
Essays of ethnography of Ossetian people
]. Arxiv
Severo-Osetinskogo nauchno-issledovatel’skogo instituta [
Archive of North Ossetian Science and Research
]. Rukopis’ [Manuscript], p. 258.
9. Kuznecov V.
A. Alano-osetinskie e’tyudy’ [
], Vladikavkaz, 1993, p. 156.
10. Stepanov Yu.S. Al’ternativny’j mir, Diskurs, Fakt, i princip Prichinnosti [
Al’ternative world. Discourse.
The Fact and principle of cousality
]. Yazy’k i nauka konca 20-go veka [
Language and science of the end of the
11. Stepanov Yu. S. Konstanty’ [
]. Slovar’ russkoj kul’tury’ [
of Russian culture
], Mos
cow: Shkola «Yazy’ki russkoj kul’tury’», 1997, p. 40.
12. Takazov F. M. Mifologicheskaya Semantika Osetinskogo Stola Fy’ng / FingС [
Mythological semantics
of the Ossetian table fyng || рng
]. Available at http://izvestia-soigsi.ru/ru/archive/-23-62-2017/482-tokazov
(access at 14 April 2017).
13. Takazov F.
M. Tvorenie mira v osetinskoj mifologii [
Creation of world in Ossetian mythology
]. Sovre
menny’e problemy’ nauki i obrazovaniya [
Modern problems of science and education
], 2014, № 5, p. 563.
Available at http://elibrary.ru/download/elibrary_22566976_38805825.pdf (access at 14 April 2017).
14. Tamer’yan T. Yu. Yazy’kovaya model’ polikul’turnogo mira [
Language model of polycultural world
interlingvokul’turny’j aspekt [
15. Teliya V. N. Russkaya frazeologiya [
Russian phraseology
]. Semanticheskij, pragmaticheskij i lingvoku
l’tur
ologicheskij aspekty’ [
], Moscow, 1996, pp. 96, 215.
16. Fillmor Ch. Frejmy’ i semantika ponimaniya [
Frame and semantics of comprehension
]. Fillmor Ch.
Novoe v zarubezhnoj lingvistike XX veka [
New theories in foreign linguistics of the 20th century
], Moscow,
17. Chibirov L. A. Osetinskij aul i ego tradicii [
Ossetian village and it’s traditions
], Vladikavkaz, Ir, 1995.
Available at http://iratta.com/aul/1701-tradicionnoe_gostepriimstvo.html (access at 15 April 2017).
Ajlarty’ I., GСdzhy’naty’’ R., Kcojty’ R.
Iron dissСgtС СmС СmbisСndtС [
Ossetian proverbs and say
, DzСudzhy’x’’Сu, Ir, 2006.
Dzhy’kkajty’ Shamil.
Zardzhy’tС, TaurСg’’TС, БmbisСndtС
Iry’ston [
Songs, legends and proverbs
skhinval, 1997, p. 211.
20. Dzadziev A. B., Dzucev X. V., Karaev S. M. Iron adСmy’ e’tnograр СmС mifologi [Ethnography and
mythology of Ossetian people]. Kratkij slovar’ [Short dictionary], Vladikavkaz, 1994. http://pda.slovar.iriston.
com/news.php?newsid 80597 (access at 16 April 2017).
21. Kuchity’ Ruslan. Osetinskij zastol’ny’j e’tiket [
Ossetian table etiquette
]. Iron fy’ndzhy’ Сg’’dau [
Tradi
tions of Ossetian table
]. URL: Available at http://ossetianshield.ru/news/news_post/osetinskiy-zastolnyy-etiket
(access at 15 April 2017).
22. Medojty’ B. G. Ny’ry’kkon Iron Бvzag [
Modern Ossetian language
]. Morfologi [
], Tskh
23. Uarziaty’ V. Izbranny’e trudy’ [
], Vladikavkaz: Proekt-Press, 2007, vol. 1, pp. 120, 134,
24. Uarziati V.
], Vladikavkaz, 1995, p. 32.
25. Skazaniya o nartax [
Ossetian epic literature
]. Osetinskij e’pos [
Saga of narts
]. Per. Yu. Libedinskogo,
Iry’ston, Tskhinvali, 1981, p. 279.
Mariya V. Dzagoeva,
“South-Ossetian State University named after A. Tibilov”, Foreign Languages De
partment; Laboratory assistant, Tskhinval,
Для цитирования:
Дзагоева М. В.
Осетинский застольный этикет (на материале паремиологии) //
Актуальные проблемы филологии и педагогической лингвистики. 2017. № 2. С. 86–94.
For citation:
Dzagoeva M. V.
(2017).
Ossetian table etiquette (
n the basis of paremiology).
problemy рlologii i pedagogiceskoj lingvistiki
УДК 81’233
Л. В. Калашникова,
Орловский государственный аграрный
университет, г. Орел, Россия
Статья посвящена исследованию особенностей детской языковой картины мира, которая отражает спо
соб восприятия и организацию знаний о мире ребенком в соответствии с его опытом и возрастом. Образ мира,
запечатленный в языке детей, во многом отличается от картины мира взрослых носителей языкового сознания.
Человек, действуя в мире, является пленником своих интерпретаций этого мира: часто важен не столько сам
объективный факт, сколько значение, ему придаваемое. Наша внутренняя репрезентация реальности имеет не
которое сходство с реальностью внешней, но, когда мы абстрагируем и преобразуем информацию, мы делаем
это в свете нашего предшествующего опыта. Вследствие того, что дети не умеют систематизировать свои
знания, когнитивный опыт маленького субъекта ограничен перцептивными впечатлениями и не так богат, как
у взрослого. Если предмет, явление, факт являются новыми для субъекта, или не существуют в реальной жизни,
а память не располагает когнитивными структурами личного или коллективного опыта, включается воображе
ние– умение формировать в своем сознании образы, приближенные к реальности, которыми можно управлять по
своему усмотрению.
Автор акцентирует внимание на специфике в развитии понятий и открытии каузальных зависимостей у
детей. В результате анализа дискурса художественного произведения выявляются особенности интерпретации
действительности ребенком, обладающим наглядно-образным мышлением. Реальное использование языка огра
ничено опытом индивида, его когнитивными и психологическими качествами, фиксирует конкретные реализации
структур мышления и поведения индивида.
Ключевые слова:
познание, наглядно-образное мышление, когниция, ментальная модель, субъект, действи
тельность, личная речь, словотворчество.
Введение.
При изучении процессов познания необходимо больше внимания уделять деталям того
реального мира, в котором обитает человек, структуре информации, описывающей мир [26]. На полно
ту восприятия человека оказывает влияние его опыт, навыки и знания. С целью анализа и предвосхи
щения информации в каждом познавательном акте мозг создает так называемые «внутренние модели»
или ментальные «модели действительности в уменьшенном масштабе» и использует их в широком
спектре форм человеческого поведения (Крейк К. (
.); Люке Ж.-А. (
.); Джонсон-Лэрд
Ф. (Johnson-Laird
.) [35]; Джентнер Д. (Gentner
.); Джентнер Д. и Стивенс А. (Gentner
., Stevens A.)
[34]; Фоконье Ж. (
.); Карей С. (
); О’Коннор Дж., Макдермотт И. и др.). Человек,
действуя в мире, является пленником своих интерпретаций этого мира: человеку часто важен не столько
сам объективный факт, сколько значение, ему придаваемое [36].
Обзор литературы. Методы.
Человеческая познавательная деятельность начинается с классифика
ции и интерпретации фактов реальности, которая изучается как реальность в ее отношении к субъекту
деятельности. По Дж. Келли, человек конструирует реальность (истолковывает ее), выдвигая систему
конструктов, внутри которой факты приобретают смысл [21].
Модель мира представляет собой определенным образом организованные знания о мире, свойствен
ные когнитивной системе или ее модели [1, c. 146]. С одной стороны, в модель мира входят общие зна
ния о мире, которые можно считать «объективными». С другой стороны, в модели мира присутствуют
и знания другого типа, которые условно можно назвать «субъективными». Это ценности и их иерархии,
семантические конструкты типа «норма», «каузирование» и другие когнитивные структуры, обобщаю
щие опыт индивида и социума [18].
Эти когнитивные структуры, или когнитивные категории, существуют на так называемом базовом
уровне категоризации. В исследованиях Э. Рош [41] понятие базового уровня категоризации в иерархии
категорий относится к промежуточному между самым высоким (суперординатным) и нижним (субор
динатным). Это объясняется тем, что «категоризация связана с членением внешнего и внутреннего мира
человека в соответствии с сущностными характеристиками его функционирования и бытия» [24, c.
Образ мира, запечатленный в языке детей, во многом отличается от картины мира взрослых носите
лей языкового сознания. С целью выявления особенностей детской языковой картины мира был иссле
дован фрагмент сказки Л. Кэрролла «Приключения Алисы в Стране чудес» (глава 1) на английском [33]
и русском языках в переводе Б. В. Заходера [15]. Путешествие Алисы в стране чудес есть не что иное,
как процесс познания и интерпретации субъектом (ребенком) окружающего мира, проявляющийся в
специфике в развитии понятий и открытии каузальных зависимостей (теория Рескорлы-Вагнера; ста
тистическая теория А. Тверски), важных изменений в эмоциональной сфере, в когнитивном, речевом и
моторном развитии.
Результаты и дискуссия.
Главная героиня Алиса – маленькая, активная, любопытная девочка, 5–7
лет, о чем не трудно догадаться.
Alice was beginning to get very tired of
sitting by
her sister on the bank, and
of having nothing to do
: once
or twice, she had peeped into the book her sister was reading, but
it had no pictures or conversations
in it,
,’ thought Alice
Алиса
сидела
со старшей сестрой на берегу и маялась:
делать ей было совершенно нечего
, а си
деть без дела, сами знаете, дело нелегкое; раз-другой она, правда, сунула нос в книгу, которую сестра
читала,
но там не оказалось ни картинок, ни стишков
. «
Кому нужны книжки без картинок

хоть
стишков
, не понимаю!» – думала Алиса.
Алиса скучала от того, что книга, которую читала ее сестра, была «без картинок – или хоть стиш
ков». У Алисы наглядно-образное мышление
зачатками логического, в основе которого «лежит моде
лирование и разрешение ситуации проблемной в плане представлений. С его помощью особенно полно
воссоздается все многообразие различных фактических характеристик предмета, ибо в образе может
фиксироваться одновременно видение предмета с нескольких точек зрения» [33] (Арнхейм Р., Браун Д.,
Хебб Д., Хейн Г., Хольд Р. и др; Пиаже, Ж. [28], Выготский Л. С. [5], Ананьев Б. Г., Гурова Л. Л., Зин
ченко В. П., Кудрявцев Т. В., Якиманская И. С., Люблинская А. А. и др.).
Основой функционирования наглядно-образного мышления «выступает перевод перцептивной
структуры ситуации проблемной в систему семантических признаков, образующих определенные зна
чения, за счет чего достигается достаточно большая широта для возможностей моделирования. Важная
особенность наглядно-образного мышления – установление непривычных, «невероятных» сочетаний
предметов и их свойств. В этом качестве оно практически неразличимо с воображением» [2; 10]. Книги
для чтения этой возрастной группы содержат обязательно яркие, крупные картинки. Песенки, стишки,
потешки оформляются в короткие столбики для того, чтобы ребенок мог сразу видеть весь текст, кон
центрируя свое внимание на картинке или тексте, и при этом не уставал.
В процессе познания индивид, классифицируя и интерпретируя факты реальности, определяет точ
ку референции. Лингвистические единицы, выступая знаковыми заместителями описываемой в дис
курсе действительности, обозначают то общее, что существует между логическими и лингвистически
ми операциями. Логические понятия осмысливаются в отношении одной общей ключевой категории.
У. Куайн [23] имеет в виду пропозицию, называя ее семантической константой.
В формируемой пространственной модели объекты связаны между собой исключительно простран
ственными отношениями и характеризуются конкретными объективными признаками: жаркий летний
день, наводящий лень и дремоту, берег реки, зеленый луг с маргаритками. В следующее мгновение все
меняется, статичная картинка оживает – появляется Белый Кролик.
So she was
in her own mind (as well as she could, for
the hot day
made her feel
very sleepy and
), whether the pleasure of making a daisy-chain would be worth the trouble of getting up and picking the
her.
С горя она начала
подумывать
(правда, сейчас это тоже было дело не из легких –
от жары ее
совсем разморило
), что, конечно, неплохо бы сплести венок из маргариток, но плохо то, что тогда
нужно подниматься и идти собирать эти
, как вдруг... Как вдруг совсем рядом
появился
белый кролик
с розовыми глазками!
Внимание субъекта переключается на динамический аспект объективной действительности, а ин
терес перемещается от «предметов» к «фактам». Наличие глаголов умственной деятельности свиде
тельствует о том, что субъект пытается привлечь когнитивные структуры имеющегося опыта для фор
мирования модели поведения. Причем в английском языке глагол «
» употреблен в форме
«
» для обозначения длительности процесса и привлечения дополнительного
внимания читателя: что-то должно произойти. Выражение «
» – это подсказка: все после
дующие события, описанные в произведении, происходят только в сознании Алисы. В русском языке
«начала подумывать» означает «думать, размышлять о чем-либо время от времени» [14], процесс пери
одический и незаконченный. К глаголам статики добавляются глаголы динамики: в английском языке
»; в русском языке – «подниматься», «идти собирать», «появиться».
В вертикальном развертывании дискурса, где доминируют отношения подчинения одного уровня
другому, а высшим уровнем становится смысловая программа изложения, реализуемая по правилам
концептуальных схем, появляется концептуальная метафора, которая как ментальный феномен отража
ет взаимодействие языка, мышления и культуры. Метафора служит проводником в виртуальные миры
нашего сознания, активируя когнитивные структуры фоновых знаний и соединяя разные темпоральные
плоскости. Образ Белого Кролика – это общепризнанная метафора времени [27]. Она возникает в самом
начале произведения и встречается на протяжении всего повествования, придавая сюжетную целост
ность произведения, с одной стороны, а с другой – перемещая читателя в Викторианскую эпоху старой
Англии, характеризующуюся переменами во многих сферах человеческой жизни.
По мнению Вольф Дж., между фрагментами информации присутствуют «соединения», несущие
смысловую нагрузку: союзы (противительные, соединительные), предлоги, сравнительные конструк
ции, именно за счет таких «соединений» происходит выбор концептов с теми или иными (противопо
ложными) признаками [43; 19], а также выбор тех или иных ментальных моделей для формирования
алгоритма поведения субъекта.
There was
nothing so
VERY remarkable in that
; nor
did Alice think it so VERY much out of the way to hear
the Rabbit say to itself, ‘Oh dear! Oh dear! I shall be late!’ (when she thought it over afterwards, it occurred to
have wondered at this,
Тут, разумеется, еще не было
ничего такого необыкновенного
; Алиса-то
не так уж
удивилась,
даже
когда услыхала, что
Кролик сказал (а сказал он: «Ай-ай-ай! Я опаздываю!»).
Кстати, потом,
вспоминая обо всем этом, она решила, что
все-таки
немножко удивиться стоило,
сейчас ей каза
лось, что все идет как надо.
В предложении на английском языке используется конструкция «
» и инверсия,
модальный глагол «
)» употреблен в значении «следовало, надлежало». В рус
ском варианте – употребление союзов «не так уж… даже» и «все-таки» для выражения «возражения,
противопоставления предыдущему, а также при усилении значения высказываемого и подчеркивании
скрытого противопоставления» [14]
Активируется ментальная модель, содержащая репрезентации,
сопоставимые с теми, что возникают из опыта непосредственного взаимодействия с миром, то есть
противоположного значения.
Появление белого говорящего кролика для Алисы не было необычным. Ментальная модель мира
Алисы, да и маленьких детей вообще, отличается от общепринятой. Казалось, говорящий кролик – это
нонсенс, но с точки зрения психологии для маленьких детей, щедро наделенных фантазией, говорящие
животные, птицы и т. д. – это нормальное явление, так как аудиальный канал является доминирующим
при восприятии информации на ранней стадии развития. Это – специфический способ познания мира,
при котором происходит тесное переплетение сказки и реальности, отождествление человека и живот
ного как деятеля, собеседника на основании общих черт характера, поведения, манер. Именно поэтому
«Белый Кролик» – это имя собственное. Дети часто разговаривают с животными не только в фанта
зиях, но и наяву. На стадии познания сознание ребенка активно воспринимает поступающую извне
информацию. По мнению Глазуновой О. И., «мысль, возникнув как результат внешнего воздействия на
организм, развивается в рамках сопоставления друг с другом объектов внешнего мира и в соизмерении
их сходств, различий, времени протекания, причинности» [9]. Когнитивный опыт маленького ребенка
не так богат, как у взрослого, поэтому в процесс познания вносится элемент фантазии. Дети начинают
жить в двух параллельных мирах – настоящем и выдуманном. Ребенок сравнивает имеющиеся мен
тальные модели, пусть и немногочисленные, с объектами реальности, моделируя свою реальность на
основании общих типичных признаков, «считывая» знакомую информацию и заполняя информативные
пустоты, той, что имеется в памяти, по принципу аналогии.
Совершенно очевидно мнение Грегори Р. Л.: «если бы мозг не был способен заполнять пробелы и
делать выводы на основании скудных данных, при отсутствии сенсорной информации, прекратилась
бы всякая активность» [11, с. 247]. Субъект извлекает из глубин своей памяти информацию о прошлом
опыте. Если предмет, явление, факт являются новыми для субъекта, или не существуют в реальной жиз
ни, а память не располагает когнитивными структурами личного или коллективного опыта, включается
воображение – умение формировать в своем сознании образы, приближенные к реальности, которыми
можно управлять по своему усмотрению [9].
Наряду с образами, формируемыми в процессе непосредственного познания действительности, че
ловек строит образы, которые осознаются как область, созданная воображением. [5; 20]
«Воображать
значит адресоваться к тому, чего нет» (Ж.-П. Сартр). Предложенное И. Кантом разделение воображения
на продуктивное и репродуктивное отражает лежащие в его основе мыслительные операции. Субъект
с помощью репродуктивного воображения воспроизводит предмет или мысленно восстанавливает его,
заимствуя отсутствующие детали у других предметов.
Опыт коммуникации у маленьких детей (игры, прослушивание песен и чтение стихов, сказок, басен,
притч, былин, просмотр мульфильмов, картинок и т.д.) позволяет переносить способности человека
на дру
гие предметы. Они находятся в игровой плоскости, создавая свой собственный мир и действительность.
В сказках животные, предметы, природа наделены человеческими чертами. Они живут, общаются
и ведут себя как люди. Часто в сказке присутствует человек, выполняющий главенствующую или вто
ростепенную роль. В народных сказках «Колобок», «Теремок», «Гуси-лебеди», сказках А.
С. Пушкина
«Сказка о золотой рыбке»; «Сказка о мертвой царевне и семи богатырях», Ш. Пьерро, Гоцци, В. Гауфа,
братьев Гримм, Г. Х. Андерсена и многих других разговаривает «свет мой зеркальце», печка, избушка,
яблонька, речка, ветер, солнце, золотая рыбка и т. д.
В основе воображения лежат созидательные процессы, так как любое ранее не встречающееся со
четание несет в себе отпечаток творческой активности субъекта [20]. Особенностью продуктивного во
ображения является внесение элемента фантазии. Человек сознательно моделирует действительность,
внося новые творческие штрихи и нотки, создавая мировые шедевры. В дискурсе художественного
произведения репродуктивное воспроизведение основано на ассоциативно-образных свойствах вооб
ражения, например, метафорических переносах. Метафорический перенос, как отмечают Дж. Лакофф
и М. Джонсон, представляет собой сложную мыслительную операцию, состоящую в том, чтобы аб
страгировать какой-либо признак от одного предмета и увидеть его в другом [37, p. 394]. Чем более
многопризнаковым, информативно-богатым и нерасчлененным является образ, стоящий за словом, тем
легче это слово метафоризируется.
Используемые метафоры и любые другие единицы языка, не обладающие способностью к постиже
нию истины, а выражающие субъективное отношение говорящего к описываемым событиям, не могут
являться объектом логических исследований. Справедливо мнение Ивина А. А. о том, что «оценоч
ные и нормативные высказывания не являются истинными или ложными. Их функция – не описание
действительности, а направление человеческой деятельности, преобразующей действительность» [17,
43]. Для логических исследований естественным является обращение к оценочным категориям, а
вопрос о ложности или истинности оценок остается открытым.
Гораздо большее удивление и даже любопытство у Алисы вызвал тот факт, что Белый Кролик был
одет в жилетку как истинный джентльмен и у него были лайковые перчатки и часы, именно так одева
лись в Викторианскую эпоху.
but when the Rabbit actually TOOK A WATCH OUT OF ITS WAISTCOAT-POCKET, and looked at it, and
then hurried on, Alice
started to her feet,
for it
�ashed across her mind
had never before seen a rabbit
Но когда Кролик достал из жилетного кармана (
да-да, именно!
) ЧАСЫ (
настоящие
!) и, едва взгля
нув на них,
опрометью
кинулся бежать, тут Алиса
так и подскочила! Еще бы! Ведь это был первый
Кролик в жилетке и при часах,
какого она
встретила за всю свою жизнь!
Познавательный процесс начинается с удивления. Оно появляется при встрече с необычными, проти
воречащими жизненному опыту или не укладывающимися в привычные представления вещами. «
ление» – состояние, вызванное сильным впечатлением от чего-нибудь, поражающего неожиданностью,
необычайностью, странностью или непонятностью [30]. Это – когнитивная эмоция, появляющаяся при
возникновении неожиданной ситуации. Это – адекватная реакция на отклонение от нормы – «
«(да-да, именно!)», «(настоящие!)». Если неожиданная ситуация окажется опасной, то удивление пе
реходит в страх. Если неожиданная ситуация окажется безопасной, то удивление переходит в интерес.
Если неожиданная ситуация окажется приятной, то удивление переходит в радость [6].
Алиса не испытала ни страха, ни радости, но ситуация была безопасной, соответственно ее удив
ление перешло в интерес. Кэрролл Э. Изард в книге «Психология эмоций» повествует, что «удивление
весьма кратковременное состояние. Оно наступает внезапно и также быстро проходит. В отличие от
других эмоций, удивление не может длительно мотивировать поведение человека. Основная функция
удивления состоит в том, чтобы подготовить человека к эффективному взаимодействию с новым, вне
запным событием и его последствиями [6]. Ильин Е. П. в книге «Психофизиология состояний челове
ка» пишет: «об удивлении как побудителе познания писал еще Аристотель» [6].
and burning with curiosity
, she ran across the рeld after it, and fortunately was just in time to see it pop
down a large rabbit-hole under the hedge.
Сгорая от любопытства, она со всех ног помчалась вдогонку за Кроликом
и, честное слово, чуть-
чуть его не догнала! Во всяком случае, она поспела как раз вовремя, чтобы заметить, как Белый Кро
лик скрылся в большой норе под колючей изгородью.
Реакция удивления, представленная глаголами динамики в русском языке «подскочила», «со всех
ног помчалась», «не догнала», «поспела вовремя»; в английском языке «
», «
», метафорами «сгорая от любопытства», «
», «
», является критерием развития определенных когнитивных процессов и может служить
показателем этапов когнитивного развития.
Чувственное восприятие действительности определяется ментальными представлениями человека.
Ментальные представления, в свою очередь, могут изменяться под воздействием языковых и культур
ных систем. Поскольку в конкретном языке и, шире, в конкретной культуре концентрируется историче
ский опыт их носителей, ментальные представления носителей различных языков могут не совпадать.
Например, употребление в английском варианте глагола «
» (падать), а в русском – «пролетела»
(летать) для обозначения одного и того же действия.
‘I wonder how many miles
I’ve fallen by this time?
’ she said aloud. ‘I must be getting somewhere near the
centre of the earth.
– Интересно, сколько я
пролетела
? – громко сказала Алиса. – Наверное, я уже где-нибудь около
центра Земли!
Самое общее понимание пространства и времени опирается на непосредственный эмпирический
опыт. Алиса пытается определить пространственно-временные рамки своего пребывания путем поста
новки вопросов, на которые она сама же и отвечает.
yes, that’s about the right distance…
: как раз
тысяч шесть километров
или что-то в этом роде…
… Ну да, расстояние я определила правильно, – продолжала она.
Очевидно, Алиса обладает некоторыми когнитивными знаниями о реальном мире, так как обуча
лась разным наукам.
…’(for, you see,
Alice had learnt several things of this sort in her lessons in the schoolroom
, and though
this was not a VERY good opportunity for showing off her knowledge, as there was no one to listen to her, still
...(Дело в том, что
Алиса уже
обучалась разным наукам и как раз недавно проходила что-то в
этом роде;
хотя сейчас был не самый лучший случай блеснуть своими познаниями – ведь, к сожалению,
никто ее не слушал, – она всегда была не прочь попрактиковаться.)…
Алиса располагает знаниями, необходимыми для ребенка ее возраста. Особенность мышления де
тей, обладающих склонностью к образности – это слабая способность формирования понятий – «про
ходила что-то в этом роде», – что является
результатом применения ими для группировки внешних
признаков предметов [4]. Алисе нравится произносить красивые длинные слова, не имея ни малейшего
представления о том, что они значат.
… – but then I wonder what
Latitude or Longitude
I’ve got to?’ (Alice had no idea what Latitude was, or
Longitude either, but thought they were
to say.)
… – Вот только интересно, на каких же я тогда
параллелях и меридианах
? (Как видите, Алиса
понятия не имела о том, что такое
параллели и меридианы, –
ей просто нравилось произносить
такие красивые длинные слова.)
Дети до 8 или 9 лет предпочитают сортировать объекты по перцептивным признакам и не умеют
обобщать [4] (Вернер (1948) [42]; Миллер (1964) [38]; Рейхард и др.
1. ‘I wonder if I shall fall right THROUGH the earth! How funny it’ll seem to come out among the people
– А вдруг я буду так лететь, лететь и пролечу всю Землю насквозь? Вот было бы здорово! Вылезу
и вдруг окажусь среди этих...
которые ходят на головах, вверх ногами!
2. The
I think –’ (she was rather glad there WAS no one listening, this time, as it didn’t sound
at all the right word)…
Как они называются?
Анти... Антипятки
, что ли? Мы-то с вами, конечно, прекрасно знаем, что
тех, кто живет на другой стороне земного шара, называют (во всяком случае, в старину называли)
антиподами
. (На этот раз Алиса в душе обрадовалась, что ее никто не слышит: она сама почувство
вала, что слово какое-то не совсем такое.)...
Обратим внимание на «
» и «
»; в русском
языке – «этих... которые ходят на головах, вверх ногами»; «Анти... Антипятки». На первый взгляд
это сущая бессмыслица, но это не так. Алиса перепутала значения слов «
» («антипатия»)
и «
antipodes
» («антиподы»). Для ребенка все то, что на противоположной стороне земли – все вверх
ногами, а если быть более точным – вверх пятками. Б. В. Заходер прекрасно передал особенность детей
подмечать внешние признаки предмета. В английском языке слово «
» с точки зрения ребенка
можно толковать как «
» и «
» («
» –
pposed to; against
[39] –
противопоставленный, противо
положный, против (указывает на местонахождение напротив чего-л
.); «
» –
direction
[39] –
тропинка, путь, дорожка, по которой перемещается человек
и т.
С другой стороны, не надо забывать, что Алиса ходила в школу, где обязательным предметом была
латынь. Большой латинско-русский словарь [3] дает следующее значение слова «
греч.
): 1
) «
антиподы» (
обращенные друг к другу ногами, т. е. жители противоположных полуша
C, Lact, Aug
ступня
» – pes, pedis
слово
пешеход

Pedes I pedes, itis
[pes]: 1
) «
ход
V etc.
Возможно, девочка перепутала окончания.
Но есть и другое объяснение. Очень часто ребенку не хватает слов или он не может сразу вспомнить
нужное, тогда он сам начинает придумывать слова, подходящие по смыслу. Процесс создания новых
слов на основе лексического, грамматического, фонетического материала родного языка носит назва
ние словотворчества [7; 8; 13; 16; 31]. Дети иногда просто не помнят, с какими корневыми морфемами
употреблены во взрослой речи те или иные суффиксы, приставки и т. д. Используя классификацию
словотворчества, предложенную Ушаковой Т. Н. [31], для слова «
» можно отметить один
из принципов образования слов – принцип синтетических слов, основанный на подражании. Услышав
какую-нибудь словесную форму, ребенок сейчас же создает подражательную.
У Алисы развита так называемая «личная речь». Как у субъекта познания, у нее преобладает ауди
альный канал восприятия.
There was nothing else to do,
so Alice soon began talking again
Так как никакого другого занятия у нее не было
, Алиса вскоре опять заговорила сама с собой.
«Проговаривая» свои мысли вслух, ребенок частично меняет структуру мышления, начинает мыс
лить и поступать иначе, осознавая любые свои действия гораздо четче, чем если бы это была внутрен
няя речь. По мнению психологов, она способствует не только развитию рационального мышления, но и
развивает эмоциональную составляющую психики, придает уверенности, формирует самооценку.
No, it’ll never do to ask: perhaps I shall see it written up somewhere.’
Вы бы смогли, как вы думаете?)
– Но ведь эта тетя тогда подумает, что я дурочка, совсем ничего не знаю
Нет уж, лучше не буду спрашивать. Сама прочитаю! Там ведь, наверно, где-нибудь написано, какая
это страна.
Дети учатся не только комментировать свои действия, но и прогнозировать и планировать свою дея
тельность. Постепенно поток личной речи переходит в сон, а во сне дети часто разговаривают.
There are no mice in the air
, I’m afraid, but
you might catch a bat
, and that’s very like a mouse, you know.
тут,
правда,
наверное, нет
, но
ты бы ловила летучих мышей
. Не все ли тебе равно,
киса? Только вот я не знаю,
кушают кошки летучих мышек или нет
Вопросы, на которые ребенок не может ответить, не имеют значения, как они сформулированы.
‘Do cats eat bats? Do cats eat bats?’ and sometimes, ‘Do bats eat cats?’
for, you see, as
she couldn’t an
swer either question, it didn’t much matter which way she put it.
Л. Кэрролл прибегнул к лексико-семантическому каламбуру:
?’
… ‘
для достижения юмористического эффекта, рифмуя “
” “
” и сознательно
нарушая порядок слов. При противопоставлении слов “
” (“
”) и “
” в значении «мышки» –
«летучие мышки»; “
” «летучие мышки» и «мошки» вопрос Алисы приобретает смысл.
При переводе Б. В. Заходер использовал прием компенсации, обыграв каламбур на лексическом
уровне (обыгрывание корней и частей слова). Аллитерация [25] придает эффект детской оговорки:
ки» – (лету
ает ко
ка лету
ую мы
ку? Ску
ает ко
ка лету
ую мы
ку? А иногда у нее получа
лось:
ает мы
ка лету
ую мо
Не все ли равно, о чем спрашивать, если ответа все равно
не получишь, правда
Алиса засыпает, внутренняя речь позволяет плавно перейти в фазу сна. Во время сна происходит
обработка информации, видения становятся непосредственным отображением процесса поиска взаи
мосвязей, «перекрестными ссылками» между различной информацией, хранящейся в памяти.
She felt that she was dozing off, and had just begun to dream that
nah, and saying to her very earnestly, ‘Now, Dinah, tell me the truth: did you ever eat a bat?
А потом она заснула по-настоящему, и ей уже стало сниться, что
она гуляет с Динкой под ручку
и ни с того ни с сего строго говорит ей:» Ну-ка, Дина, признавайся: ты хоть раз ела летучих мы
Иначе говоря, мышление лишь наглядными образами ограничивает владение понятиями, несмотря
на широкое использование слов субъектом. Слова играют еще роль обозначения предметов, а не как от
ражение существенных свойств предметов. Наглядно-образное мышление детей еще непосредственно
и полностью подчинено их восприятию [22, с. 453]. Несхематизированные образы чрезвычайно харак
терны для интеллектуальных операций на ранних стадиях развития. Они являются предшественниками
более чистых логических операций, которым они при некоторых обстоятельствах могут даже препят
ствовать [4]. Реальное использование языка ограничено опытом индивида, его когнитивными и психо
логическими качествами, использование языка фиксирует конкретные реализации структур мышления
и поведения индивида. Чему индивид обучен и каково его реальное поведение, зависит от конкретной
ситуации и индивидуальных факторов [29, с. 36–37].
Заключение.
Таким образом, в процессе познания индивид, классифицируя и интерпретируя факты
реальности, создает так называемые ментальные модели, которые позволяют делать умозаключения
и предсказывать ход событий, понимать явления, принимать решения и следить за их исполнением.
помощью таких моделей язык создает репрезентации, сопоставимые с теми, что возникают из опыта
непосредственного взаимодействия с миром. Ментальные модели детей дошкольного возраста, обла
дающих наглядно-образным мышлением, отличаются от ментальных моделей взрослых прежде всего
объемом когнитивного опыта. Для адаптации и интерпретации реальности маленький субъект пользу
ется наглядно-образным мышлением. Особенностью наглядно-образного мышления является наличие
«личной» речи, активное словотворчество, наличие метафорических переносов, активное развитие ра
ционального мышления, эмоциональной составляющей психики, сортировка предметов по перцептив
ным признакам и отсутствие умения обобщать; сосредоточенность внимания на объекте; частоте и
характере вопросов; познавательном интересе, любознательности и исследовательском поведении.
Следует отметить готовность субъекта переходить из фрейма во фрейм, умение моделировать новую
систему интерпретации, разворачивать предметы непривычными сторонами, примысливать условия,
при которых обычные предметы рассматриваются как нормальные, естественные со стороны своих
второстепенных качеств. Детская языковая картина мира отражает определенный способ восприятия и
организации мира в соответствии с его опытом и знаниями.
Список литературы
Баранов А. Н., Паршин П. Б.
К построению словаря терминов когнитивной науки // Когнитивные
исследования за рубежом: Методы искусственного интеллекта. – М., 1990. – C. 139–149.
Большая психологическая энциклопедия
http://psychology.academic.ru/
(дата обращения:
3. Большой латинско-русский словарь.
: (
http://linguaeterna.com/vocabula/alph.php
) (дата обра
Брунер Дж.
О действенном и наглядно-образном представлении мира ребенком.
http://www.
(дата обращения: 08.01.2017).
Выготский Л. С.
Воображение и его развитие в детском возрасте. Собрание сочинений: в 6 т.
– М.:
Педагогика, 1982. – Т. 2. – С. 436–465.
Гадаев А. В.
Реакция на внезапное, неожиданное событие.
http://www.proza.ru/2013/01/25/688
(дата обращения: 08.01.2017).
Гвоздев А. Н.
Вопросы изучения детской речи. – М. ВЛАДОС, 2007. – 244 с.
Гербова В. В.
Занятия по развитию речи в подготовительной к школе группе детского сада. Планы
занятий. Серия «Библиотека программы воспитания и обучения в детском саду». – М.; Мозаика-синтез,
Глазунова О. И.
Логика метафорических преобразований. – СПбГУ., 2000. – 190 с.
Головин С. Ю.
Словарь практического
психолога. – М.: АСТ, Харвест, 1998. – 660 с.
11.
Грегори Р. Л.
Глаз и мозг. Психология зрительного восприятия. – М.: Прогресс, 1970. – 271 с.
Джонсон-Лэрд Ф.
Процедурная семантика и психология значения // Новое в зарубежной лингви
стике. – М.: Прогресс, 1988. – Вып. XXIII. – С. 234–257.
Дудников А. В.
Современный русский язык. – М.: Высшая школа, 1990. – 424 с.
Ефремова Т. Ф.
Современный толковый словарь русского языка Ефремовой
Словари и энцикло
педии на Академике
. (дата обращения: 19.01.2017).
Заходер Б. В.
Пересказ с английского. Льюис Кэрролл. Алиса в стране чудес (Перевод Бориса
Заходера)
: http://www.wonderland-alice.ru/translations/zahoder/(дата обращения:
Зубкова О.
«Словотворчество в дошкольном возрасте»
http://www.maam.ru/detskijsad/slovot
(дата обращения:
Основание логики оценок. – М.: МГУ, 1970. – 230 с.
Иссерс О. С.
Речевое воздействие в аспекте когнитивных категорий // Вестник ОмГУ: Омский
государственный университет, 1999. – Вып. 1. – С. 74–79.
Калашникова Л. В.
Метафора и когнитивно-дискурсивное моделирование действительности.
зд-во Орел ГАУ, 2008. – 304
Калашникова Л. В.
Роль воображения в процессе моделирования действительности. Интеллек
туализация образа // Актуальные проблемы филологии и педагогической лингвистики. Северо-Осетин
ский государственный университет. – Владикавказ: Изд-во СОГУ, 2016. – Вып. 3. – С. 102–107.
Келли Дж.
Теория личности: Психология личностных конструктов. – СПб.: Речь, 2000. – 249 с.
Конт О.
Закон трех стадий истории // Религия и общество. Хрестоматия по социологии рели
– М., Наука 1994. – Ч. 1. –
Куайн У. В.
Слово и объект. (Язык и истина) // Новое в зарубежной лингвистике. – М.: Радуга,
Кубрякова Е. С., Демьянков B. C., Панкрац Ю. Г., Лузина Л. Г.
Краткий словарь когнитивных
терминов. М.: Филол. ф-т МГУ им. М. В. Ломоносова, 1997. 245 с.
25. Литературная энциклопедия
http://dic.academic.ru/dic.nsf/enc_literature/
(дата обращения:
Найссер У.
Познание и реальность. – М.: Прогресс, 1981. – 230 с.
Нильсен Е. А.
Концептуальная метафора времени в сказках Л. Кэрролла.
: http://pandia.ru/
text/78/243/17342.php. (дата обращения: 19.01.2017).
Пиаже Ж.
Избранные психологические труды. – М.: Прогресс, 1969. – С. 18–69.
Ришар Жан Франсуа.
Ментальная активность. Понимание, рассуждение, нахождение реше
– М.: Институт Психологии РАН, 1998. – С. 36–37.
Ушаков Д. Н.
Толковый словарь.
(дата обра
Ушакова Т. Н.
О причинах детского словотворчества // Вопросы психологии. – М., 1970. – №
С. 114–127.
Энциклопедический словарь по психологии и педагогике
(дата обращения: 20.01.2017).
33. Carroll Lewis Alice’s adventures in wonderland. URL:
http://englishfromhome.ru/books/alice_in_won
дата
Gentner D., & Stevens A.
(Eds.).Mental models. Hillsdale – NJ: Lawrence Erlbaum Associates, 1982.
Johnson-Laird P. N.
. 4, 71–115.
Keller Janet Dixon.
Schemes for Schemata.
In: New Direction in Psychological Anthropology / Janet
Dixon Keller, Theodor Schwartz, Geoffry M. White, Catherine A. Lutz (eds.) Cambridge University Press,
1994. – P. 59–61.
Metaphors We Live By. – Chicago: L., 1980. – 420 p.
Miller W.,
rvin., Susan.
The development of grammar in child language. – In: Ursula Bellugi and R.
W. Brown (Eds.). The acquisition of language. Monogr. Soc. Res. – «Child Developm.». 1964, vol. 29, 9–34.
Reichard S., Schneider M., Rapoport D.
The development of concept formation in children. – «Amer. J.
ol. 14. – Р. 156–161.
Human categorization [Text]
//Advances in cross-cultural psychology. – L., 1975.
Werner H.
Wolf G.
Калашникова Лариса Валентиновна,
доктор филологических наук, профессор, заведующий кафе
дрой иностранных языков, Орловский государственный аграрный университет им. Н
Орел
Россия
Larisa V. Kalashnikova,
Orel State Agrarian University,Orel, Russia
The article is devoted to the investigation of peculiarities of children linguistic world view, which re�ects the way of
perceiving and world knowledge organization by a child according to his experience and age. The world view depicted in
children language differs greatly from the world view of adult carriers of linguistic conscientiousness. A person acting in
the world is a prisoner of his own interpretations of this world because very often we pay more attention to the meaning of
the fact then to the objective fact itself. Our internal representation of reality has some similarity with external reality, but
when we abstract and convert information, we do it in relation to our previous experience. The completeness of person’s
perception is in�uenced by his experience, skills and knowledge. Because of the fact that children cannot systematize their
knowledge, cognitive experience of a little subject is limited with perceptional impressions. Cognitive experience of a child
is not as rich as cognitive experience of an adult. If an object, a phenomenon are new to a subject or don’t exist in real life
and memory doesn’t has cognitive structures of individual or collective intelligence, imagination – ability to form in the
mind images being pushed closer to the reality and which can be controlled for choice, – is switched on.
The author focuses on the speciрc features of concept developing and detecting causal connections in children. As fol
lows from the piece of art discourse analysis, the child’s eye-mindedness peculiarities become apparent. Eye-mindedness
is characterized with “individual” speech, dynamic word creation, metaphorical mapping, active development of rational
thinking, emotional constituent of mentality, sorting of objects according to perceptive characteristics, absence of ability to
generalize, concentration of attention on object, frequency and issues nature, cognitive interest, intellectual curiosity and
investigative behavior. Actual language usage is limited with person’s experience, his cognitive and psychological quali
ties. Language usage records speciрc implementations of intelligence structures and person’s behavior.
cognition, eye-mindedness, cognition, mental model, subject, reality, “individual” speech, word creation.
1. Baranov A. N., Parshin P. B. K postroeniju slovarja terminov kognitivnoj nauki [
To the composition of
cognitive science glossary
]: Kognitivnye issledovanija za rubezhom: Metody iskusstvennogo intellekta [Cog
nitive investigations abroad: Artiрcial intelligence methods],
oscow, 1990, pp. 139–149.
2. Bol’shaja psihologicheskaja jenciklopedija (
Great psychological encyclopedia
) Available at
chology.academic.ru/
3. Bol’shoj latinsko-russkij slovar’ (
Big Latin-Russian dictionary
) Available at (
. O dejstvennom i nagljadno-obraznom predstavlenii mira rebenkom (
About child’s active
and visual imaginary representation of the world)
Available at
http://www.psychology-online.net/articles/doc-
5. Vygotskij L. S. Voobrazhenie i ego razvitie v detskom vozraste [
Imagination and its development at an
Gadaev A. V. Reakcija na vnezapnoe, neozhidannoe sobytie (
Reaction to sudden and unexpected event
Available at
http://www.proza.ru/2013/01/25/688
7. Gvozdev A. N. Voprosy izuchenija detskoj rechi.
Problems of child speech study
oscow: VLADOS,
8. Gerbova V. V. Zanjatija po razvitiju rechi v podgotovitel’noj k shkole gruppe detskogo sada. Plany zan
jatij Serija «Biblioteka programmy vospitanija i obuchenija v detskom sadu» [
Lessons on speech development
in preparative to school group of the kindergarten. Lesson plans
.] Serija «Biblioteka programmy vospitanija i
9. Glazunova O. I. Logika metaforicheskih preobrazovanij [
Logic of metaphorical transformations
], St.
Petersburg: St. Petersburg State University Publishing House, 2000, 190 p.
10. Golovin S. Ju. Slovar’ prakticheskogo psihologa. [
Dictionary of practical psychologist
oscow: AST,
11. Gregori R. L. Glaz i mozg. Psihologija zritel’nogo vosprijatija [
Eye and brain. Psychology of visual
perception
12. Dzhonson-Lerd F. Procedurnaja semantika i psihologija znachenija [
Procedural semantics and psy
chology of meaning
]. Novoe v zarubezhnoj lingvistike
[New in Foreign Linguistics]
oscow: Progress, 1988,
13. Dudnikov A. V. Sovremennyj russkij jazyk [
Modern Russian language
oscow: Vysshaja shkola,
14. Efremova T. F. Sovremennyj tolkovyj slovar’ russkogo jazyka Efremovoj. Slovari i entsiklopedii na
Akademike (
Dictionaries and Encyclopedias at Academica)
. Available at:
(access at 19
15. Zahoder B. V. Pereskaz s anglijskogo. L’juis Kjerroll. Alisa v strane chudes (Perevod Borisa Zahodera)
Narration from English. Lewis Carroll. Alice’s adventures in Wonderland (Boris Zakhoder translation
) Avail
http://www.wonderland-alice.ru/translations/zahoder/
16. Zubkova O. «Slovotvorchestvo v doshkol’nom vozraste»
(«Word creation at preschool age
») Avail
able at:
http://www.maam.ru/detskijsad/slovotvorchestvo-v-doshkolnom-vozraste.html
(access at 19 January
17. Ivin A. A. Osnovanie logiki ocenok [
Foundation of logic of values
scow: Moscow State University
18. Issers O. S. Rechevoe vozdejstvie v aspekte kognitivnyh kategorij [
Linguistic persuasion in the aspect
of cognitive categories
]. Vestnik Omskogo gosudarstvennogo universiteta
[Omsk Sate University bulletin]
19. Kalashnikova L.V. Metafora i kognitivno-diskursivnoe modelirovanie dejstvitel’nosti [
Metaphor and
cognitive and discoursive modeling of reality
], Orel: Orel State Agrarian University Publishing House, 2008,
20. Kalashnikova L. V. Rol’ voobrazhenija v processe modelirovanija dejstvitel’nosti. Intellektualizacija
obraza [
Imagination role in reality modeling process. Image intellectualization
]. Aktual’nye problemy рlologii
i pedagogicheskoi lingvistiki. Severo-osetinskii gosudarstvennyi universitet
[Actual problems of philology and
pedagogical linguistics.
North-Ossetian State University],
Vladikavkaz: North-Ossetian State University Pub
21. Kelli Dzh. Teorija lichnosti (teorija lichnostnyh konstruktov).
A theory of personality. (The psychology
St. Petersburg: Rech‘, 2000, 249 p.
22. Kont O. Zakon treh stadij istorii.
Law of three stages of history
]. Religija i obshhestvo. Hrestomatija po so
ciologii religii [
Religion and society. Reading book on sociology of religion
oscow: Nauka, 1994, ch.
1, p. 453.
23. Kuajn U. V. Slovo i objekt. (Jazyk i istina) [
Word and object. (Language and truth
)] Novoe v zarubezh
[New in Foreign Linguistics]
24. Kubrjakova E. S., Dem’jankov B. C., Pankrac Ju. G., Luzina L. G. Kratkij slovar’ kognitivnyh termin
ov. [
Concise dictionary of cognitive terms
Moscow State University Publishing House, 1997, 245 p.
25. Literaturnaja jenciklopedija (
Literature encyclopedia
) Available at:
26. Naisser U. Poznanie i real’nost’
[Cognition and reality],
27. Nil’sen E. A. Konceptual’naja metafora vremeni v skazkah L. Kjerrolla (Conceptual metaphor of time
in L. Carroll’s fairy tales) Available at:
28. Piazhe Zh. Izbrannye psikhologicheskie trudy [
Selected psychological works
oscow: Prosveshche
29. Rishar Zhan Fransua. Mental‘naja aktivnost‘.
Ponimanie, rassuzhdenie, nahozhdenie reshenij. [
tal activity. Comprehension, reasoning, solution рnding
], Moscow: Institut Psihologii Rossiiskaia Akademiia
30. Ushakov D. N. Tolkovyj slovar’ (Deрning dictionary) Available at:
31. Ushakova T. N. O prichinah detskogo slovotvorchestv [
About reasons of children word creation
] Vo
Problems of psychology
], Moscow, 1970, no 6, pp. 114–127.
32. Jenciklopedicheskij slovar’ po psihologii i pedagogike (encyclopedic dictionary of psychology and
pedagogics). Available at:
http://psychology_pedagogy.academic.ru/
33. Carroll Lewis Alice’s adventures in wonderland
http://englishfromhome.ru/books/alice_in_wonder
34. Gentner D., & Stevens A. (Eds.).
Mental models
. Hillsdale, NJ: Lawrence Erlbaum Associates, 1982,
35. Johnson-Laird P. N. Mental models in cognitive science // Cognitive Science, 1980, p. 4, 71–115.
36. Keller Janet Dixon. Schemes for Schemata.
In: New Direction in Psychological Anthropology / Janet
Dixon Keller, Theodor Schwartz, Geoffry M. White, Catherine A. Lutz (eds.) Cambridge University Press,
37. Lakoff G., Johnson
. Metaphors We Live By, Chicago: L., 1980, 420 p.
38. Miller W.,
rvin., Susan. The development of grammar in child language. In: Ursula Bellugi and
W.
Brown (Eds.). The acquisition of language. Monogr. Soc. Res. «Child Developm.», 1964, vol. 29, 9–34.
40. Reichard S., Schneider M., Rapoport D. The development of concept formation in children. «Amer. J.
41. Rosh E. H. Human categorization [Text] / E. H. Rosh //Advances in cross-cultural psychology, L., 1975.
42. Werner H. Comparative psychology of mental development. (Revised edition), Chicago, 1948.
43. Wolf G. Cognition as Comprehension / G. Wolf, 2001, 26 June.
Larisa V. Kalashnikova,
Doctor of Philology, Professor, Federal State Budgetary Educational Establish
ment of Higher Education. “Orel State Agrarian University named after N. V. Parakhin”, Foreign Languages
Department; Head, Orel, e-mail:
Для цитирования:
Калашникова Л. В.
Особенности детской языковой картины мира как способа
восприятия и организации знаний о мире на примере фрагмента художественного произведения // Ак
туальные проблемы филологии и педагогической лингвистики. 2017. № 2. С. 95–106.
For citation:
Kalashnikova L. V.
(2017).
Peculiarities of children linguistic world view as the way of
perceiving and world knowledge organization as an example of literary work fragment.
Aktual’nye problemy
УДК
А. В. Кокова,
Северо-Осетинский государственный
университет им. К. Л. Хетагурова
г. Владикавказ, Россия
В статье на материале русского языка описывается социолингвистический аспект концептуализации дело
вой женщины в русской языковой картине мира, выявляются единицы, номинирующие данный концепт структу
рируется номинативное его поле, выявляются особенности языкового сознания жителей Кавказских республик,
устанавливаются специфические и ценностные признаки концепта деловая женщина в русской языковой картине
мира Северного Кавказа.
Ключевые слова:
лингвокультурний концепт деловая женщина, языковое сознание, картина мира, когнитив
ный признак, коннотация, номинативное поле концепта, социолингвистический аспект.
Введение.
Появление в России новой категории женщин – бизнес-леди или деловых женщин связа
но с историческими переменами в стране в начале 1990-х годов XX века. Размывание гендерных огра
ничений, обусловленных биологическими и социальными прескрипциациями переориентированными
в сферу исследования новой сознательной группы женщин занимающихся предпринимательством.
Новые социокультурные явления представляют значительный интерес широкого спектра лингвистиче
ских направлений [5, с. 30–33].
Заимствованный концепт
деловая женщина
осваивался русским лингвокультурным сообществом
по мере внедрения элементов новой политической системы в Российской федерации. Импортированные
номинаци
бизнес-леди
и
бизнесвуман
служат полным синонимом имени концепта
«деловая женщи
– семантической кальки с английского, появившегося в русском языке в 1990-х годы.
Социолингвистический анализ феномена женского бизнесапо данным эмпирического материала по
зволил установить причины для становления деловой женщины: 1) внутренняя мотивация, интерес к
данному виду деятельности
(возможность профессиональной и личностной самореализации; бизнес
позволит не зависеть от работодателя)
; 2) случайное стечение обстоятельств, неожиданные возмож
ности, возникшие перспективы
(у меня сложился пазл, что это не просто временный этап, а бизнес,
которым можно управлять, со своей цикличностью, своими правилами и возможностями; наверное,
бизнес – это хобби, а стоматология – профессия)
; 3) вынужденные жизненные обстоятельства
было необходимо чем-то заняться, чтобы просто выжить вместе с ребенком; иногда безвыходность
толкает нас на новые открытия: когда незначительный шаг приводит к трансформации жизни)
Поскольку концепт
деловая женщина
импортирован из американской культуры, он появился в
русском языковом сознании в 1988 году в связи с выходом кинофильма режиссера Майкла Николоса
«Workinggirl»
(англ. «Деловая девушка»), получившего несколько престижных премий. В СССР он поя
вился под названием «Деловая женщина», поскольку главной героине исполнилось 30 лет. Олицетворяя
американскую мечту, предприимчивая, но недостаточно культурная машинистка Тесс Мак Гилл, пре
одолевая все препятствия, использует шанс и выстраивает головокружительную карьеру [16,
ru.wikipedia.org/wiki/Деловая_девушка
Значительную сложность представляет установление всех семантических признаков лексем
нес-леди / бизнесвуман
и их полного синонима, словосочетания
деловая женщина
, поскольку они не
были зафиксированы словарями и русского языка или иностранных слов до последнего времени.
Лексема
зафиксирована в английском языке в 1840 году. Она происходила от староан
глийского
(нортумберлендский диалект английского языка) и означало
care, anxiety
«занятость,
беспокойство» [14, Dietionary.com. [Электронный ресурс]
http://dictionary.reference.com/browse/business
Впервые в источниках советского периода слово бизнесмен было зафиксировано в «Словаре ино
странных слов» под редакцией И. В. Лехина и Ф. Н. Петрова 1949 года, хотя присутствует лексема
бизнесмен которая вошла в русский язык в конце XIX в. в связи с развитием предпринимательской дея
тельности.. Словарная статья бизнесмен в «Толковом словаре русского языка конца ХХ века. Языковые
изменения» уже отражает тенденцию к расширению объема его семантики:
коммерсант, предприни
матель, занимающийся любым законным видом экономической деятельности, приносящей прибыль
или иные выгоды
предприниматель, представитель крупного-среднего-малого бизнеса, коммерсант,
состоятельный человек, бизнесэлита»
http://www.slovopedia.eom/4/193/641806.html
Заимствование
бизнесмен
(англ. businessman «деловой человек») по данным лексикографических
источников конца XX – начала XXI веков. имеет следующие значения
1. Делец, предприниматель; тот, кто делает бизнес на чем-нибудь [4, c. 895].
2. коммерсант, предприниматель, занимающийся любым законным видом экономической деятель
ности,приносящей прибыль или иные выгоды [8,
3. деловой человек, предприниматель, антрепренер, лицо, занимающееся собственным бизнесом,
имеющее свое дело в целях получения прибыли или иной выгоды [10, c. 495].
Номинации
бизнес-леди
бизнесвуман [БИЗНЕСЛЕДИ на анго с переводомангл англ.
– «деловая женщина»], –
подаются словарями русского языка как гендерные корреляты лексемы
бизнесмен:
1) бизнес-леди жен. к сущ.
Бизнесмен
[3], 2) бизнес-леди нескл., ж. жен. к сущ.
Бизнесмен
деловая женщина, женщина-предприниматель
Таким образом содержание лексем бизнесмен и бизнесвумен отличаются только гендерным мар
кированием, что позволило реконструировать семантику второго элемента семантической пары, где
маскулинно маркированые значения фемининные соответствия:
бизнесмен
– это делец, коммерсант,
предприниматель, антрепренер;
бизнесвуман
– это деловая женщина, коммерсантка. предприниматель
ница; антрепренер(ша).
Существительное
, имеет два центральных значения – «человек» и «мужчина», каждое из ко
торых имеет несколько производных значений (например, «человечество», «человек, обладающий ти
пично мужскими качествами», «партнер», «необходимый человек» и т. д.) [2, c. 166].Таким образом,
лексема businessman меет более широкое семантическое поле, отражая не только мужские признаки,
но и представления о человеке вообще, что и составило ее гендерно нейтральные значения – «человек,
занимающийся бизнесом, лицо занимающиеся бизнесом в целях получения прибыли, тот кто делает
бизнес на чем-то деловой человек».
Отмечены разговорные варианты лексемы бизнесвуман / деловая женщина – бизнесм
нка, бизнес
менша в значении «женщина, занимающаяся бизнесом [7,
Словарь
бизнес-сленга
приводит лексему
бизнючка
в значении бизнес-леди [9].
Появление в качестве фемининного кореллята – заимствования
бизнес-леди
business lady
отражает
более высокий статус дамы-предпринимателя [12,
Синонимический ряд концепта
деловая женщина/ бизнесвуман
репрезентирован в русском языке
оценочно-нейтральными номинациями и разговорными номинациями, составили такие лексические
единицы, как: бизнес-леди.
предпринимательница
, руководитель, владелица, коммерсантка, бизнесмен
ка, бизнесменша, продавец, торговка [11].
В 1990-е годы гендерные репрезентации в российском обществе были паритеты, в период пере
стройки компетентные руководители – как мужчины так и женщины, имели опыт управленческой
деятельности и высокий уровень образования, поэтому их стартовые позиции для управленческой и
предпринимательской деятельности признавались равными [1, c. 12
Российские социологические исследования показывают наметившийся рост доли женщин-предпри
нимателей в общей численности предпринимательского слоя. По данным исследования 1996 года жен
щины составили одну пятую часть слоя собственников предприятий и фирм, а так же лиц профессио
нально занятых бизнесом. Как правило, женщинам принадлежат мелкие предприятия, 20% женщин
предпринимательниц заняты производственным бизнесом, 40% женщин могут быть отнесены к кате
гории «полупредпринимателей», сочетающих собственное дело с работой по найму. Проникновение
женщин в крупный Российский бизнес не носит пока массового характера: не смотря на позитивные
тенденции, женское предпринимательство продолжает испытывать определенные трудности, часть ко
торых связанна с социально-экономическими факторами, а часть с феноменом культурной инерции, со
храняющей патриархальные стереотипы [13, с. 28]. По мнению А. Е. Чириковой, становление женского
предпринимательства в России можно назвать процессом, который формируется «снизу»: государство
декларирует, но не помогает «слабому полу» [1,
В этноязыковом сознании представителей кавказских республик сильны представления о женщине
как о хранительнице очага, матери и хозяйке.
Анализ текстов интервью с бизнес-леди Северного Кавказа позволил выявить их ценностные при
оритеты женщин-предпринимателей:
время, проведенное в кругу семьи для меня бесценно; мой супруг
поддерживает меня; хозяйка дома; за спиной всегда была опора – муж, который меня всегда и во
всем поддерживал; хранительница очага;
женщина-мать
, а
потом
бизнесвумен
[15,
http://kavtoday.
Традиционная ментальность деловой женщины Кавказа не только не контрастирует с предпринима
тельской деятельностью, но и во многом психологически облегчает ее. Метафора переодевания
«жен
щина остается женщиной, меняет фартук на деловой костюм»
– свидетельствуют об изменении
внешних обстоятельств, не нарушающих духовного содержания этнокультуры [17,
Мир современной кавказской женщины отражается в языке сквозь призму социальных ролей неве
сты, подруги, жены и матери. Кавказская деловая женщина сохраняем мудрость, терпение, такт, хотя ей
сложно уделять должное время своей семье:
должность «хранительницы семейного очага» у нее никто не отменял;
нехватка времени, мне всегда кажется, что я мало уделяю времени детям, а их у меня трое;
семья, и бизнес требуют от человека полной самоотдачи; постоянно ищу баланс между работой
и семьей;
это сложно, но выполнимо;
прежде всего, оставаться просто женщиной, а потом бизнес-леди.
Обобщая, выделим базовые репрезентанты концепта
деловая женщина: бизнес вуман; бизнес-леди;
предприниматель; женщина, занимающаяся бизнесом
Итак, традиционный образ
деловой женщины
в кавказских культурах, как показало исследование,
объективируется на основе этнической ментальности. Архетипические связи женского начала с домом
и семьей, привычнее ведения большого хозяйства находят закономерное продолжение в предпринима
тельской деятельности, поскольку статусные роли мужа и жены при этом не нарушаются.
Когнитивная метафора переодевания служит для создания образа женщины, выражает аксиологиче
ски значимые женские качества представляя, актуализирует позитивно оцениваемые черты характера
и особенности поведения.
писок литературы
Алимова Н. К.
Гендерная элитология // Интернет-журнал Науковедение. – 2010. – № 3. –
Бирюкова М. В.
Прагматические аспекты функционирования слов этимологического гнезда man/
woman в современном английском языке: дис. … канд. филол. наук. – М., 2003. – 166 с.
3. Большой современный толковый словарь русского языка.
Борисов А. Б.
Большой экономический словарь. – М.: Книжный мир, 2003. – 895 с.
Кокова А. В., Тамерьян Т. Ю.
Концепт «бизнес-леди» в русской лингвокультуре // Вестник ПГЛУ.
Комлев Н. Г.
Словарь иностранных слов. 2006.
Кузнецов С. А.
Большой толковый словарь русского языка. 2004 [Электронный ресурс]
Ожегова С. И.
Словарь русского языка [Електронный ресурс] –
http://www.slovopedia.
Погребняк
Словарь
бизнес
Райзберг Б. А., Лозовский Л. Ш., Стародубцева Е. Б.
Современный экономический словарь. 5-е
изд.,
. и доп. – М.: ИНФРА-М, 2007. – 495 с. – (Б-ка словарей «ИНФРА-М»).
11.
Тришин В. Н
Словарь синонимов ASIS.
Универсальный англо-русский словарь
Чирикова А. Е.
Женщина во главе фирмы. М.: Изд-во Института социологии РАН, 1998. С. 28.
Diсtionary.com. [
Электронный
ресурс]
http://dictionary.reference.com/browse/business.
org
Деловая_девушка.
Кокова Алла Владимировна,
преподаватель кафедры русской и зарубежной филологии Северо-
Осетинского Республиканского института повышения квалификации работников образования,
г.
Владикавказ, Россия.
Alla V. Kokova,
In the article on the Russian language describes the sociolinguistic aspect of conceptualizing a business woman in the
Russian language picture of the world, identiрes the units of nominations this concept is structured in its nominative рeld
with the peculiarities of language consciousness of the inhabitants of the Caucasian republics, and set the speciрc value
Key words:
linguocultural concept businesswoman, linguistic consciousness, world view, cognitive sign, connotation,
1. Alimova N. To. Gender elitology // Internet journal of the sociology of Science, 2010, no 3, p. 12
2. Biryukov M. V. Pragmatic aspects of words etymological nest man/woman in the modern English lan
3. Bolshoi sovremenyj tolkovyj slovar’ russkogo jazyka [Dictionary of the Russian language], 2014.
4. Borisov A. B. Bol’shoj ekonomicheskij slovar’[Big economic dictionary], М.: Knignyj mir, 2003, 895 p.
5. Kokova A. V., Tamer’jаn T. Yu. Koncept «biznes-ledi» v russkoi lingvokul’ture // Vestnik PGLU, 2016,
7. Kuznecov S. A. Bol’shoj tolkovyj slovar’ russkogo jazyka [Great explanatory dictionary of Russian lan
8. Ozhegov S. I. Slovar’ russkogo jazyka [Dictionary of Russian language].
http://www.slovopedia.
10. Raizberg B. A., Lozovskiy L. S., Starodubtseva E. B. Modern economic dictionary. 5-e izd., rev. and
11. Trishin N.V. Slovar sinonimov [Dictionary of synonyms] ASIS., 2013.
13. Chirikova A. E. the Woman at the head of the company. Publishing house of Institute of sociology,
tionary.com. [
Электронный
ресурс]
org
Деловая_девушка.
Kokova Alla V.,
teacher of Department of Russian and foreign Philology of the North Ossetian Republican
цитирования
Кокова
Социолингвистический
аспект
концептуализации
деловой
женщины
русской
языковой
картине
//
Актуальные
проблемы
филологии
педагогической
С. 107–111.
For citation
Kokova A. V.
Sociolinguistic aspect of a businesswoman conceptualization in the
Russian language picture of the world.
Aktual’nye problemy рlologii i pedagogiceskoj lingvistiki
, 2017, 2, рр.
107–111
УДК 409.35
В. Д. Шевченко,
Самарский национальный исследовательский
университет имени академика С. П. Королева,
г. Самара, Россия
Настоящая статья посвящена анализу культурного значения пищи в обществе. Данное значение часто пере
дается посредством специальных текстов, связывающих еду с определенными культурными практиками прошло
го. Автор приходит к выводу о том, что дизайнеры упаковок для продуктов питания используют тексты, отно
сящиеся к различным эпохам и культурам и имеющие особый смысл с целью подчеркнуть культурную значимость
еды и оказать специфическое воздействие на потенциальных потребителей. Таким образом, слова, обозначающие
еду и пищевые ингредиенты, выполняют сравнительную или посредническую функцию, сопоставляя различные
эпохи, культуры и практики.
Ключевые
слова:
культурное значение еды, тексты, упаковки продуктов питания, сравнительная/посредни
ческая функция.
Introduction.
The role of food cannot be ascribed solely to satisfying one of the basic human needs.
The food has become the object of numerous sociological, cultural, ethnographic, linguistic, philosophical re
searches as it involves appealing to cultural, historical, religious social, industrial and other practices of people
consuming it (Barthes [1], Fischler [3], Olyanich [5], [6], Tomaščíková [10]). The present paper aims at inves
tigating historical and cultural aspects of food representation in the media including the texts on the packages.
Results and discussion.
A lea�et contained in a bar of chocolate produced in Kazakhstan has an extract
from one of the American Indian myths and a text telling about the peculiarities of chocolate production at the
Rakhat factory (Almaty, Kazakhstan):
myths says that the god of the air,
Kecalcoatle, gave cocoa tree to mankind
after he had been driven away from
the Eden-like Garden.
This tree was predestined to be the
The shape of the text has been preserved and it re�ects the shape of a cocoa bean. So, the authors use
various semiotic means including the visual ones (the shape of the text, pictures describing American Indians
The extract contains a narrative, the function of which is to carry and transform ideologies and practices
to individuals, to be a basic mechanism that allows people to make sense of their experience of real (Barthes
[1]). In this case the narrative serves to link food to cultural practices of other societies that date back centu
ries ago, thus, the narrative by using speciрc language means (
Kecalcoatle, cocoa tree, Eden-like garden
others) becomes a medium linking today’s consumers, their eating practices with eating and cultural practices
of the American Indians (Rinck et al. [7]). The text in the lea�et also contains signs of such modern practices
as growing cocoa beans in a speciрc place, sorting them out, roasting and grinding them, producing and eating
“Subject to growth area cocoa beans duffer appreciably in composition and therefore peculiar “special
The African variety grown
in
the Republic of Ghana
has deservedly a high reputation. It is the high
quality Ghana cocoa beans
sorted out with great care according to long classical technology, skillfully roast
ed, thoroughly ground and run through sophisticated equipment, hands and souls of Almaty confectioners
that we offer you in this bar of chocolate
. Thanks to the composition of natural factors that in�uence cocoa
beans and the art of our technologists,
this chocolate enables you to take a delight in harmonious complete
Consequently, two different epochs and societies, their social (industrial) and cultural practices are com
It should be mentioned that chocolate as an important type of food is able to link different epochs and prac
tices alone, but without a narrative the relevant рelds of knowledge that allow to contrast different historical
and cultural aspects do not become actualized. The process of linking, comparing and contrasting the practices
Thus, food, remaining the means of satisfying the basic human needs, is by means of the narrative trans
ferred into a different sphere and becomes an element of culture: the consumer views chocolate not only as
something sweet that can make him/her pleased, but also as an important element that formed the identity of
American Indians. For a modern consumer chocolate with the help of narrative becomes an element of reli
gious belief of American Indians as it gets associated with the god of the air – Kecalcoatle, in particular. From
the semiotic point of view, chocolate becomes a sign of a different historical and cultural identity. The
and
words can be referred to as “food signs” performing a comparative or mediator’s function: they
are juxtaposing different epochs, cultures and practices and, thus, constructing a new reality in the recipient’s
mind (Searle [8]). In the lea�et both words are used in a combination with the word
meaning
in the extract from the mythological text and
culinary delight
in the text about chocolate produced in
the Almaty factory.
The elements performing a similar comparative/mediator’s function can be found in a text on a box of
chocolates produced by Bind Chocolate company from Turkey:
“The story of the mastic tree
According to the rumors, a tree grew out of the grave of Saint Isidoros. He begged the Lord in Heaven for
milk to �ow in the tree instead of blood. Now, it is believed that milk is �owing inside the mastic tree.
The mastic tree that normally grows in the island of Chios “Island of gum” is nowadays grown in Çesme
or Alaçatı in Turkey.
From the past until now, gum is used in many sectors. With all the health beneрts of the gum, BIND CHOC
OLATE experts created a unique product to leave an amazing taste in your mouth.
This text has practically the same structure as the previous one. It begins with a religious legend referring to
an Orthodox Christian Saint. In this text the comparative/mediator’s function is performed by the words
tree
juxtaposing an epoch from the past, an event from life of Saint Isidoros and modern epoch and
practices referring to industry (
From the past until now, gum is used in many sectors
) and chocolate production
in particular (
With all the health beneрts of the gum, BIND CHOCOLATE experts created a unique product to
The producers and designers tend to place such texts on the food packages, because food and food ingredi
The point regarding combination of visual and linguistic signs on food packages and their functions should
also be addressed. The package designers also use visual signs to link food with culture it refers to. In such
The following example demonstrates the case when the visual signs on the package do not relate to food or
food consumption directly, but serve only as cultural signs of the country that the product refers to (Picture 1).
Picture 1.
Ahmad Tea Package
This package bears the image of Taj Mahal, which is the most famous Indian architectural landmark. The
image is used as a sign of Indian culture, which serves to inform the consumer of culture of the country that
the product comes from. By means of this sign the consumer links the product with the country and its rich
heritage. Such linguistic sign as
Indian Assam Tea
intensiрes this process. Tea as a drink becomes strongly
Another example is the case when the visual signs on the package indirectly relate to food or food consump
Picture 2.
Azerçay Tea Package
As it has been mentioned above, the picture on this package indirectly relates to the process of drinking tea
as it demonstrates the process of picking tea leaves – something that precedes drinking tea. At the same time
the picture (visual sign) serves as a sign of Azerbaijani culture as it depicts an everyday scene from life of the
Azerbaijanis. By means of this visual sign the recipient gets information about local people, their typical occu
pation, the country’s nature etc. With the visual sign rendering cultural content and such linguistic signs as
black tea
a new frame is constructed in the recipient’s cognitive system: Azerbaijan is viewed as a state
. Food has always been an integral part of a nation’s culture in�uencing people’s various prac
tices and communication. Culture has also in�uenced views on food and interpretation of its role in a society.
For instance, adopting new religion can change the practice of consuming certain foods signiрcantly. The food
package designers try to appeal to cultural potential of food: they use narratives (referring to various epochs
and cultures) about food possessing speciрc sense to foreground the cultural meaning of food and, thus, exert
signiрcant in�uence on prospective consumers. The words referring to food and food ingredients perform a
comparative or mediator’s function, juxtaposing different epochs, cultures and practices.
Список литературы
Barthes R.
Toward a Psychosociology of Contemporary Food Consumption // Counihan Carole and
Penny Van Esterik (Eds.). Food and Culture: A Reader. – London and New York: Routledge, 1997. – Р. 23–30.
Vol. 27. – Р. 275–293.
Семиосфера. – СПб.: Искусство-СПб, 2004.
Гастрономический дискурс // Дискурс Пи. – 2015. – Т. 12, № 2. – С. 157–160.
Олянич А. В., Земскова А. Ю.
Лингвосемиотика англоязычного гастрономического дискурса. –
Волгоград
Изд-во ВГАУ
Rinck M., Williams P., Bower G. H., Becker E. S.
Spatial Situation Models and Narrative Understanding:
Vol. 21(1). – P. 23–55.
The Construction of Social Reality. – New York: The Free Press, 1995.
Шевченко В.Д.
Теория интерференции дискурсов. – Самара: Изд-во «Самарский университет»,
Tomaščíková S.
Cultural Heritage and Food – New Media Narratives – New Meanings and New Iden
tities // European English Messenger. – 2015. – Vol. 24, issue 2. – P. 49.
Шевченко Вячеслав Дмитриевич,
доктор филологических наук, доцент, Самарский национальный
исследовательский университет имени академика С. П. Королева, Социально-гуманитарный инсти
тут, факультет филологии и журналистики, заведующий кафедрой английской филологии, г.
Самара
Россия
Vyacheslav D. Shevchenko,
Samara National Research University,
The present paper is devoted to analyzing the cultural meaning of food in a society. It is often revealed by means of
speciрc texts linking food to particular cultural practices that existed in the past. The author come to a conclusion that food
package designers use texts referring to various epochs and cultures and having speciрc sense to underline the cultural
meaning of food and exert speciрc in�uence on prospective consumers. The words referring to food and food ingredients
perform a comparative or mediator’s function, juxtaposing different epochs, cultures and practices.
’s function.
1. Barthes R. Toward a Psychosociology of Contemporary Food Consumption. – In: Counihan Carole and
Penny Van Esterik (Eds.). Food and Culture: A Reader, London and New York: Routledge, 1997, p. 23–30.
3. Fischler C. Food, Self and Identity. – In: Social Science Information, 1988, vol. 27, p. 275–293.
4. Lotman Y. M. Semiosfera [
Semiosphere
Petersburg
5. Olyanich A. V. Gastronomicheskiy diskurs [
Gastronomical Discourse
]. Diskurs Pi [
Discourse Pi
], 2015,
6. Olyanich A. V., Zemskova A. Y. Lingvosemiotika angloyazychnogo gastronomicheskogo diskursa [
guosemiotics of the English-language Gastronomical Discourse
], Volgograd: Volgograd State Agrarian Uni
7. Rinck M., Williams P., Bower G. H., Becker E. S. Spatial Situation Models and Narrative Understanding:
8. Searle J. R. The Construction of Social Reality, New York: The Free Press, 1995.
9. Shevchenko V. D. Teoriya interferentsii diskursov [
Theory of Interference of Discourses
], Samara: Sa
10. Tomaščíková S. Cultural Heritage and Food – New Media Narratives – New Meanings and New Iden
tities. – In: European English Messenger, 2015, vol. 24, issue 2, p. 49.
Vyacheslav D. Shevchenko,
Doctor of Philology, Associate Professor, Samara National Research Univer
sity, Institute of Social Sciences and Humanities, Faculty of Philology and Journalism; English Department,
Для цитирования:
Шевченко В. Д.
Культурные аспекты репрезентации еды // Актуальные пробле
мы филологии и педагогической лингвистики. 2017. № 2. С. 112–116.
For citation:
Shevchenko V. D.
(2017). Cultural Aspects of Food Representation.
Aktual’nye problemy
, 2017, 2, рр. 112–116 (In Russ.).
УДК 811.161.1’ 373
Л. Ю. Буянова,
К. С. Волошина,
Кубанский государственный
университет, г. Краснодар, Россия
В статье рассматривается специфика фразеологических единиц языка как экспликаторов гендерного ста
туса; исследуется проблема гендера как социального конструкта и социокультурной модели репрезентации фе
номенов маскулинности и феминности в обществе. Гендер представляет собой продукт культуры, социальных
отношений и цивилизационного развития; актуализируясь во фразеологическом контексте, он посредством се
мантической структуры ФЕ маркирует семиотико-понятийные сферы «мужчина» и «женщина», отражая осо
бенности их корреляции и онтологических признаков. Гендерный компонент семантики ФЕ отражает этнокуль
турные признаки и характеристики, присущие образу мужчины и женщины, запечатленные во фразеологической
картине мира национального языка.
Ключевые слова:
фразеологизм, гендер, гендерный механизм языка, культура, социум, фразеологическая кон
цептуализация, гендерный концепт, социальная роль, семантическая структура ФЕ, этнокультурный компонент.
Введение.
В современной лингвистике социализация языка наиболее четко проявляется в развитии
в нём гендерного фактора. Гендер – это сложное социокультурное образование, включающее в себя
различия в социальных ролях, поведении, ментальных и эмоциональных характеристиках мужчин и
женщин.
В рамках этого подхода гендер понимается как организованная модель социальных отношений меж
ду женщинами и мужчинами, не только характеризующая их межличностное общение и взаимодей
ствие в семье, но и определяющая их социальные отношения в основных институтах общества (а также
определяемая или конструируемая ими).
Данная статья ставит своей целью рассмотреть специфику фразеологизмов (ФЕ) как уникальных
семиотических единиц, репрезентирующих гендерный механизм языка.
Обзор литературы. Методы.
К концу
в. в лингвистической литературе в первый раз остро был
поставлен вопрос употребления обобщающего местоимения
– проблема, которая и на современном
этапе развития лингвистики остается актуальной, например: «
На следующем этапе (1900
конец 1960-х гг), в соответствии с классификацией Клива Грея, в за
падной лингвистике гендерные исследования велись по следующим направлениям: гипотеза о карди
нальном различии мужского и женского типов речи; вопрос валидности новых словоформ, таких как
doctress
authoress
и т. д. [18].
В современной гуманитарной сфере особенности языка мужчин и женщин продолжают составлять
основной объект изучения гендерной лингвистики [см.: Р. Лакофф, О. А. Воронина, А. В. Кирилина,
О. Добровольский, Е. А. Здравомыслова, Н. Л. Пушкарёва, Г. Н. Карелова, И. И. Халеева, Д. Хубер,
и др.]. О релевантности и актуальности гендерных исследований в рамках теории
языка свидетельствуют многочисленные публикации последнего времени, в которых по-разному ос
вещаются подходы к проблеме этого феномена, пока ещё малоизученного в лингвистическом аспекте
[см.: Нечаева 1999; Кирилина 2000; Мартысюк 2001; Ласкова 2001; Дадова 2005; Буянова 2005; Джасе
жева 2006; Семенова 2006; Котик 2008; Мелихова 2008; Волошина 2010 и др.].
Основополагающими методами данного исследования выступают следующие: общенаучные тео
ретические методы (когнитивный, интерпретативный, концептуальный, описательный, наблюдения,
сравнения, и др. методы); метод сплошной выборки (при работе с лексикографическими и текстовыми
источниками для отбора материала исследования), метод моделирования.
Результаты и дискуссия
. Фразеологизм выступает гендерным репрезентантом и цивилизацион
но-культурным феноменом.
Гендер, выступая продуктом культуры и социальных отношений, актуализируется в разных кон
текстах коммуникации и представлен на всех ярусах языковой системы, в том числе и во фразеологии,
однако до настоящего времени исследования гендерной стратификации языка в полном объёме ещё не
осуществлены.
Гендер конструируется через определенную систему социализации, разделения труда и принятые в
обществе культурные нормы, роли и стереотипы, которые в определенной степени определяют психо
логические качества (поощряя одни и негативно оценивая другие), способности, виды деятельности,
профессии людей в зависимости от их биологического пола. При этом гендерные роли и нормы не
имеют универсального содержания и значительно различаются в разных обществах. В этом смысле
быть мужчиной или женщиной означает вовсе не обладание определенными природными качествами,
а выполнение той или иной социальной роли.
Различаются социокультурные, психологические и лингвистические аспекты гендера. «Большой
толковый социологический словарь» [3] дает следующее определение: «Гендер (gender) 1. (Общее зна
чение) – различие между мужчинами и женщинами по анатомическому полу. 2. (Социологическое зна
чение) социальное деление, часто основанное на анатомическом поле, но не обязательно совпадающее
с ним. Таким образом,
социологическое
использование термина может отличаться от интерпретаций
других когнитивных сфер.
Современная наука последовательно и весьма продуктивно разрабатывает данное понятие как одно
из важнейших для анализа оснований социальности и ее форм. Смысл понятия «гендер» заключен пре
жде всего в идее социального моделирования или конструирования пола. Социальный пол конструиру
ется социальной практикой. В обществе возникает система норм поведения, предписывающая выпол
нение определенных половых ролей; соответственно возникает жесткий ряд представлений о том, что
есть «мужское» и «женское» в данном обществе. Гендер – это совокупность социальных репрезента
ций, а не природой закрепленная данность. Гендер – это также культурная маска пола, то, что мы дума
ем о поле в границах наших социокультурных представлений. Более того, пол и есть только гендер, т.
то, что стало полом в процессе его социализации. Не гендер принадлежит человеку, а человек гендеру;
он определен политической, социальной властью и языком. В современном обществе все труднее про
вести границу между биологической предопределенностью пола и его социальным моделированием.
Гендер как культурная метафора осмысляется в философии постмодернизма и является еще одним
весьма продуктивным аспектом анализа предмета, который в большей степени выражает культур
но-символическую природу гендера. Наличный культурно-символический гендерный ряд репрезенти
рует не всегда явные ценностные ориентации и установки, оформляет образы феминности и маскулин
ности в их социокультурной конкретике, выражает культурно-символическую иерархию внеполовых
дихотомий, которые оказываются предзаданы всей онтологией мужского и женского. Встроенность
мужского и женского
как онтологических начал в систему других базовых категорий трансформи
рует и их собственный, первоначально природно-биологический смысл. Пол становится культурной
метафорой, а данная метафора способна выполнять функцию не только описания, но и оформления
социальной реальности. Данная линия анализа развивается в основном французской постструктура
листской традицией (идеи Деррида).
Мощность и разрешающая сила оппозиции мужское/ женское заложена в том, что полярность требу
ет активного, творческого взаимодействия оппозитов, что является сутью творения, существом мира и
его гарантом. Отсюда универсализующая роль классификации по признаку мужское/женское, когда под
нее подстраиваются объекты, явления и действия, реально с сексуализацией универсума не связанные.
Так, на уровне культуры весь мир (и природный, и вещно-предметный) оказывается сексуализирован
ным, т. е. разделенным на две части по признаку мужское/женское [9].
Категория «гендер», введенная в понятийный аппарат науки в конце 60-х – начале 70-х гг. и ис
пользуемая первоначально в истории, историографии, социологии и психологии, была воспринята
лингвистикой и оказалась плодотворной для прагматики, социолингвистики и антропоцентрического
языкознания в целом.
Осуществлялось развитие проблемы безличных местоимений: употребление
вместо
(ха
рактерного для аристократической речи); активизировались работы на тему коннотативных различий
словоформ
и
, что вместе с другими свидетельствуют о потенциале, динамике и эволюции
гендерной проблематики в теории языка.
Одним из направлений гендерной лингвистики 1970-х гг. стала, по мнению учёных, теория проти
вопоставления «женского сотрудничества» (female cooperativeness) «мужскому соперничеству» (male
competitiveness) в речевом поведении. Английские исследователи [Коатс Дж., Камерон Д.] утверждают,
что по своей сути английский язык изначально предрасположен к установлению превосходства мужчин
в обществе. Эта позиция предопределила дискуссию по проблеме: действительно ли подобные явления
обусловлены тем, что язык творит реальность, или же слова, которые люди имеют в своём распоряже
ния, иррелевантны к мыслительным процессам [см. 9].
В 1975 году Министерство труда США приняло решение о пересмотре профессионально-номина
тивной номенклатуры с целью избежания сексистских названий профессий.
Следующий этап гендерных исследований датируется началом 1980-х гг. вплоть до 1985 г. К этому
времени уже появилось большое количество трудов по целому ряду аспектов: по социолингвистике,
психолингвистике, лингвистике человеческой мимики и жестов и т. д., которые так или иначе затра
гивают вопросы гендерной лингвистики. Одними из наиболее актуальных направлений, по мнению
Кирилиной, были: сексизмы в языке (например, вопрос употребления
), социум и сексизмы
(ситуативные варианты мужской и женской разговорной речи), межполовое взаимодействие и комму
никативная компетенция (непонимание между полами), специфика женской письменной речи [9].
В первые два десятилетия ХХ в. исследования
психологических
особенностей мужчин и женщин
обычно подводили под рубрику «психологии пола» (psycology of sex), причем «пол» зачастую отож
дествляли с сексуальностью. В 1930–1960-е годы «психологию пола» сменила «психология половых
различий» (sex differences); эти различия уже не сводились к сексуальности, но большей частью счи
тались врожденными, данными природой. В конце 1970-х годов, по мере того как круг исследуемых
психических явлений расширялся, а биологический детерминизм ослабевал, этот термин сменился бо
лее мягким – «различия, связанные с полом» (sex related differences), причем предполагалось, что эти
различия могут вообще не иметь биологической подосновы [см. 7].
В конце
века беспрецедентно расширились масштабы лингвистических исследований в области
гендерной проблематики, в том числе и в рамках изучения специфики
фразеологизма как гендерного
ключа
Важнейшим культурно значимым фрагментом отражаемой действительности является не только
сам образ Человека, но и его мужская и женская ипостась, его гендерный признак (гендерность).
Одна из сложнейших проблем в лингвистике, не имеющая до сих пор однозначного решения, – это
проблема установления семантической структуры фразеологических единиц. В составе фразеологи
ческого значения исследователи выделяют разное количество компонентов. Некоторые ученые [10; 3]
стратифицируют в его составе три компонента: сигнификативный, денотативный и коннотативный.
Другие дополняют имеющийся ряд структурным и этнокультурным компонентами значения. По мне
нию Ю. П. Солодуб, в состав фразеологического значения входят пять компонентов: коннотативный,
сигнификативный, денотативный, структурный, которые являются обязательными для формирования
фразеологического значения, и этнокультурный, являющийся факультативным [14, с. 55].
Проблема этнокультурной уникальности фразеологического фонда языка напрямую соотносится с
проблемой ФЕ как экспликатора гендерной субстанциональности. Определение этнокультурного ком
понента как составной части фразеологического значения является спорным в лингвистической ли
тературе. Так, Л. Е. Кругликова отмечает, что «национально-культурный компонент – это не какой-то
особый компонент фразеологического значения, а один из элементов денотативного или коннотативно
го… содержания, который выделяется лишь при сопоставлении единиц различных языков» [10, с. 23].
Сходную точку зрения высказывает и В. Н. Телия, подчеркивая, что национально-культурное видение
это реакция на объективную информацию, выраженная в форме чувств-отношений [15, с. 38–39].
Ю. П. Солодуб рассматривает этнокультурный компонент как самостоятельный элемент семанти
ческой структуры фразеологизма, утверждая, что большое количество ФЕ имеет специфический этно
культурный характер, непосредственно влияющий на его значение [14, с. 45].
Этнокультурный компонент способен отражать национальную и культурную специфику фразеоло
гизмов. Национальная специфика может быть обусловлена двумя факторами: объективными и субъек
тивными. Объективные факторы заключаются в отражении культурных реалий, свойственных жизни
данного народа и не существующих в жизни другого. Однако национально-специфический образ может
и не иметь специальных показателей своей неповторимости и тем не менее оставаться неповторимым.
Поэтому, наряду с объективными, также выделяются субъективные факторы, которые заключаются в
произвольной избирательности, когда слова, обозначающие одни и те же реалии (в данном случае –
одних и тех же членов социума мужского и женского пола), представляются различно во фразеологии
разных языков, отражая гендерный стереотип мировидения того или иного народа [7].
Адекватное представление о языковой личности невозможно без исследования проблемы пола –
одной из самых важных характеристик индивида, во многом определяющей его социальную, куль
турную и когнитивную ориентацию в мире, в том числе и посредством языка. Гендерные отношения
являются важным аспектом социальной организации. Лингвистические исследования рассматрива
ют гендер как явление культуры и языка. Так, Д. Малишевская определяет гендер как «комплекс со
циальных и психологических процессов, а также культурных установок, порожденных обществом и
воздействующих на поведение индивида, выбор социальных стратегий и т. д.» [11, с. 180]. Гендер
(от лат. gen
s – род)
– социальный пол, социально детерминированные роли, идентичности и сферы
деятельности мужчин и женщин, зависящие не от биологических половых различий, а от социальной
организации общества.
Изучение взаимосвязи
языка и гендера
его носителей можно разделить на два периода: 1) нере
гулярные (и не связанные со смежными науками) исследования, основанные главным образом на на
блюдениях разрозненных фактов; 2) широкомасштабные исследования с 60-х годов 20-го века, обу
словленные ростом интереса к прагматическому аспекту языкознания, развитием социолингвистики и
существенными изменениями в традиционном распределении мужских и женских ролей в обществе.
Впервые фактор пола в связи с языком стал учитываться в античности для осмысления категории
грамматического рода. Символико-семантическая категория рода, которая базировалась на соотнесении
природной и биологической категории sexus с грамматической категорией genus, стала самой древ
ней и долгое время оставалась единственной гипотезой о причинах появления и функционирования
ее в языке. Символико-семантическую гипотезу представляли ученые, оказавшие огромное влияние
на лингвистику (Гердер, Гримм, В. Гумбольдт и др.), что предопределило её длительное господство в
лингвистическом описании.
Гендер, по мнению Л. Ю. Буяновой и О. М. Бочаровой, трактуется как одно из базовых измерений
социальной структуры общества, которое вместе с другими социально-демографическими и культур
ными характеристиками (раса, класс, возраст) организует социальную систему [4; 5, с. 26].
Таким образом, термин «гендер» используется для описания социальных, культурных, психологи
ческих аспектов «женского» в сравнении с «мужским», то есть «при выделении всего, что формирует
черты, нормы, стереотипы, роли, типичные и желаемые для тех, кого общество определяет как мужчин
и женщин» [13, с. 16].
С точки зрения общих параметров научного исследования принципиальное значение для изучения
гендера как «культурного феномена, его отражения в языке и конструирования в коммуникативном вза
имодействии индивидов» [9, с. 9] имеет теоретическое обоснование социальных подходов к использо
ванию лингвистических методов, в структуре которых особое место занимает лексикографический ана
лиз. Кроме того, как подчеркивает А. В. Кирилина, применение гендерного подхода «позволяет точнее
и четче учитывать человеческий фактор в языке, в результате чего может быть получено приращение
знания как собственно лингвистического, так и междисциплинарного» [9, с. 12].
Фразеологическая концептуализация гендерно маркированных понятийных сфер «мужчина» и
«женщина» в английском и русском языках характеризуется множеством языковых средств выражения
гендерного аспекта языка, выполняющих номинативную, репрезентативную, характеризующую, образ
но-экспрессивную и оценочную функции.
Вербализованным результатом концептуализации гендерного фактора языка как в английской, так
и в русской лингвокультурах выступают фразеологические
гендерные концепты
«Мужчина» и «Жен
щина», формирующие гендерные сегменты фразеологической картины мира и манифестирующие ген
дерную специфику следующих ключевых для русской и английской лингвокультур и национального
менталитета понятий и смыслов: «внешность», «нравственные качества», «поведение», «прагматич
ность», «внутреннее содержание», «духовность» [7].
Гендерные концепты «Мужчина» и «Женщина» в русском и в английском языках имеют опреде
ленные различия в количестве и семантико-понятийном содержании формирующих их фразеологиче
ских средств, по-разному оценивая модели поведения мужчины и женщины в соответствии с гендерной
идентичностью. Это обусловлено ментально-культурными и национально-историческими особенно
стями развития, зафиксированными в языке и сознании этих народов, а также традиционным распреде
лением гендерных ролей в социуме и теми представлениями о маскулинности и феминности, которые
доминируют в данном обществе.
В русских гендерных концептах зафиксирована патриархальная установка и система стереотипов,
согласно которым женщине в большей степени присущи многие пороки, из-за чего сравнение с ней
мужчины всегда имеет негативную окраску. Сравнение женщины с мужчиной, наоборот, служит ген
дерно маркированным положительным фактором, отражающим закрепившийся в русском языковом
сознании стереотип превосходства мужчины в обществе почти по всем критериям.
В английских гендерных концептах отражается асимметричность представлений о мужчине и жен
щине во фразеологии: образ мужчины актуализируется такими ФЕ, которые репрезентируют как доми
нантные положительные мужские качества – агрессивность, стремление к лидерству, активность, в то
время как в образе женщины чаще отражаются факультативные негативные, второстепенные свойства,
качества, функции – пассивность, глупость, льстивость, неверность.
Русская фразеология в целом зафиксировала патриархальную установку: в ней, как и в языке во
обще, прочно закрепились стереотипы, согласно которым женщине присущи многие пороки, поэтому
сравнение с ней мужчины всегда несет негативную окраску:
истеричен как женщина, женская логика,
не будь
бабой, тебе не штаны носить, а юбку;
женщину же сравнение с мужчиной только украша
мужской ум, мужская хватка, мужской характер
[12, сс. 35, 48, 76, 99]. Женщине приписывается
неумение дружить и хранить тайны, глупость, алогичность:
бабе дорога от печи до порога; бабьи умы
разоряют домы; у бабы волос длинный, а ум короткий; между женским «да» и
«нет» иголки не просу
[8, сс. 110, 112]. В многочисленных пословицах и поговорках о женщинах сквозит пренебрежение
и покровительственный тон:
мое дело
сторона, а муж мой прав; мужнин грех за порогом остается, а
жена все домой несет; женщина льстит – лихое норовит; бабий обычай – не мытьем, так катаньем;
на вдове жениться – грязное белье надеть после бани
[8, сс. 75, 88, 96, 112]
Гендерный концепт «Женщина» отражает такой аспект оценки, что даже в роли жены и матери
она характеризуется негативными коннотациями:
вино пей, жену бей, ничего не бойся; показать кузь
кину мать; женишься раз, а плачешь весь век; чужая жена – лебедушка, своя – полынь горькая; в
– ангел, не жена, дома с мужем – сатана
[17, сс. 77, 84, 235]. Как отмечает Н. Л. Пушкарева, в
европейских языках женщины отображены, как правило, тоже негативно, а их речевое поведение – и
в прошлом, и в настоящем – характеризуется большей неуверенностью в себе, чем мужское, и в то же
время гуманностью, ориентированностью на собеседника и поэтому менее агрессивно. Причиной этого
считается устоявшийся в европейской культуре стереотип женственности, понимаемый как «мягкость»,
«уступчивость», «покорность» [13, с. 31].
Все хорошее в женщине – от мужчины, таков стереотип русского человека, поэтому
мужской ум
(об
умной женщине),
мужская хватка
(об удачливой женщине),
мужской характер
(о женщине с твердым
характером) и т.д. Некрасовское
Коня на скаку остановит, / В горящую избу войдет
– это не просто
мужское поведение, фраза усиливается архетипом – причастностью к огню, мужской стихии.
В процессе исследования единиц фразеологического фонда нельзя не учитывать лингвострано
ведческий аспект изучения языка, который позволяет глубже понять специфику народа, его истории,
обычаев, т.е. то, что входит в понятие культура. Ряд исследователей [6] страноведческим потенциалом
любого лексического массива называет «общую совокупность запечатленных в словах… сведений, от
ражающих своеобразие истории, культуры, быта, национальной психологии народа, который говорит
на соответствующем языке» [6, с. 65].
Заключение.
Таким образом, гендерный подход к фразеологическому и паремиологическому мате
риалу предполагает макро- и микроуровни анализа. Данный аспект даёт возможность сосредоточиться
на исследовании фразеологической картины мира, в центре которой находится Человек в совокупности
со всеми его экзистенциальными, в том числе и гендерными, характеристиками.
Существующие общечеловеческие ценности и национально-специфические нормы, стандарты и
эталоны фиксируются во фразеологических единицах и получают дополнительную интерпретацию в
употреблениях речевых штампов. Оценочные ФЕ свидетельствуют о ценностных доминантах англий
ской и русской культур. Поскольку язык является также одним из способов содержательного структу
рирования и представления гендерных знаний, то сведения о том, что такое
женственность
и что такое
мужественность,
следует признать относящимися к компетенции лингвистики.
Анализ эволюции научных знаний показывает, что гендерный фактор, учитывающий природный
пол человека и его социальные «последствия», является одной из существенных характеристик лично
сти и на протяжении всей жизни определенным образом влияет на ее осознание своей идентичности, а
также на идентификацию говорящего субъекта другими членами социума.
Список литературы
1. Англо-русский фразеологический словарь / А. В. Кунин. – М., 1998. – 944 с.
2. Большой толковый социологический словарь: в 2 т. – М.: АСТ, Вече, 1999. – Т. 1. – 544 с.
3. Большой англо-русский словарь: в 2 т. / авт. Ю. Д. Апресян, И. Р. Гальперин, Р. С. Гинзбург и др.
М., 1987. – Т. 1. – 391 с.
Буянова Л. Ю., Бочарова О. М.
Гендер во фразеологической семантике // Фразеология и миропо
нимание народа: мат-лы Международ. науч. конф.: в 2 ч. Ч. 1: Фразеологическая картина мира. – Тула,
Буянова Л. Ю., Бочарова О. М.
Гендер как когниция: становление и перспективы развития в линг
вистике текста // Этика и социология текста: сб. ст. науч.-метод. семинара «
». – С
б.; Ставро
поль, 2005. – Вып. 10. – С. 490–493.
Верещагин Е. М., Костомаров В. Г.
Лингвострановедческая теория слова. – М., 1980. – 320 с.
Волошина К. С.
Фразеологизм как средство концептуализации понятия «гендер» (на материале
английского и русского языков): дис. … канд. филол. наук. – Нальчик, 2010. – 184 с.
Даль В. И.
Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. – М.: Русский язык, 1998. –
Т.
Гендер: Лингвистические аспекты. – М., 1999. – 155 с.
Кругликова Л. Е.
Лексико-фразеологическая парадигма «Человек как член общества» в диахро
ническом аспекте // Языковая личность и семантика: тез. науч. докл. – Волгоград, 1988. – С. 72–78.
11.
Малишевская Д. Ч.
Базовые концепты культуры в свете гендерного подхода (на примере оппози
ции «Мужчина / Женщина») // Фразеология в контексте культуры. – М., 1999. – С. 180–184.
Мелерович А. М., Мокиенко В. М.
Фразеологизмы в русской речи: Словарь. – М., 2001. – 855 с.
Пушкарёва Н. Л.
Гендерная лингвистика и исторические науки // Этнографическое обозрение. –
Солодуб Ю. П.
Национальная специфика и универсальные свойства фразеологии как объект
лингвистического исследования // Филол. науки. – 1990. – № 6. – С. 55–65.
Телия В. Н.
О методологических основаниях в лингвокультурологии // Логика, методология, фи
лософия науки: сб. тезисов. – М., 1995. – С. 118–137.
16. Фразеологический словарь русского языка / под ред. А. И. Молоткова. – М., 1968. – 543 с.
17. Фразеологический словарь русского литературного языка конца Х
вв. / под ред. А.
дорова. – М
Bergval V. L., Bing J. M., Freed A. F.
Rethinking Language and gender Research: Theory and Pract
Буянова Людмила Юрьевна,
доктор филологических наук, профессор, профессор кафедры общего
и славяно-русского языкознания, Кубанский государственный университет, г. Краснодар, Россия;
Волошина Карина Сергеевна,
кандидат филологических наук, доцент, доцент кафедры английско
го языка в профессиональной сфере, Кубанский государственный университет, г. Краснодар, Россия
Lyudmila Y. Buyanova,
Karina S. Voloshina,
Kuban State University, Krasnodar, Russia
Phraseological unit speciрc as explicators of gender status is considered; gender issue as social construct and so
cial-cultural model of masculine and famine phenomenon representation in society is studied. Gender is a culture product,
social relations and civilized development; while actualizing in phraseological context by means of phraseological se
mantic structure it marks semiotic-conceptual spheres «man» and «woman», indicating peculiarities of their correlation
and ontological sign. Gender component of phraseological semantics re�ects ethnological features and characteristics,
residing to man and woman image, recorded in phraseological worldview of national language.
Key words:
phraseological unit, gender, gender language mechanism, culture, society, phraseological conceptualiza
tion, gender concept, social role, semantic phraseological structure, ethno cultural component.
1. Anglo-russkij frazeologicheskij slovar’ / A. V. Kunin, Moscow: Vyshaja shkola, 1998, 944
2. Bol’shoj tolkovyj sociologicheskij slovar’: in 2 v., Moscow: AST, Veche, 1999, v. 1, 544
3. Bol’shoj anglo-russkij slovar’: in 2 v. / Avt. Ju. D. Apresjan, I. R. Gal’perin, R. S. Ginzburg i dr. M.,
1987, v. 1, 391
4. Bujanova L. Ju., Bocharova O. M. Gender vo frazeologicheskoj semantike // Frazeologija i miroponi
manie naroda: Mat-ly Mezhdunarod. nauch. konf.: in 2 v. Frazeologicheskaja kartina mira. Tula, 2002, v. 1,
5. Bujanova L. Ju., Bocharova O. M. Gender kak kognicija: stanovlenie i perspektivy razvitija v lingvistike
teksta // Jetika i sociologija teksta: sb. st. nauch.-metod. seminara «TEXSTUS», Spb.; Stavropol’, 2005, no 10,
6. Vereshhagin E. M., Kostomarov V. G. Lingvostranovedcheskaja teorija slova, M.: Russkij jazyk, 1980,
7. Voloshina K. S. Frazeologizm kak sredstvo konceptualizacii ponjatija «gender» (na materiale anglijsko
8. Dal’ V. I. Tolkovyj slovar’ zhivogo velikorusskogo jazyka: in 4 v., M.: Russkij jazyk, 1998, v. 1, 699
9. Kirilina A. V. Gender: Lingvisticheskie aspekty, M., 1999, 155 s.
10. Kruglikova L. E. Leksiko-frazeologicheskaja paradigma «Chelovek kak chlen obshhestva» v diahron
icheskom aspekte // Jazykovaja lichnost’ i semantika: tez. nauch. dokl., Volgograd: Peremena, 1988,
. 72–78.
11. Malishevskaja D. Ch. Bazovye koncepty kul’tury v svete gendernogo podhoda (na primere oppozicii
«Muzhchina / Zhenshhina») // Frazeologija v kontekste kul’tury, M.: Russkij jazyk, 1999,
12. Melerovich A. M., Mokienko V. M. Frazeologizmy v russkoj rechi: Slovar’, M.: Russkij jazyk, 2001,
13. Pushkarjova N. L. Gendernaja lingvistika i istoricheskie nauki//Jetnograрcheskoe obozrenie, 2001,
14. Solodub Ju. P. Nacional’naja speciрka i universal’nye svojstva frazeologii kak ob#ekt lingvistichesko
15. Telija V. N. O metodologicheskih osnovanijah v lingvokul’turologii//Logika, metodologija, рlosoрja
nauki: sb. tezisov, M.: Russkij jazyk, 1995,
. 118–137.
16. Frazeologicheskij slovar’ russkogo jazyka / Pod red. A. I. Molotkova, M.: Russkij jazyk, 1968, 543
17. Frazeologicheskij slovar’ russkogo literaturnogo jazyka konca XVIII– XX vv. / Pod red. A. I. Fedorova,
18. Bergval V. L., Bing J. M., Freed A. F. Rethinking Language and gender Research: Theory and Practtice,
LyudmilaYu. Buyanova,
Dr. Sc. in Philology, Professor, Federal State Budgetary Educational Establish
ment of Higher Education «Kuban State University»; General and Slavic Russian Linguistics Department;
Professor, Krasnodar, e-mail:
[email protected]
Karina S. Voloshina,
PhD, Associate Professor; Federal State Budgetary Educational Establishment of
Higher Education «Kuban State University»; division of English language in professional sphere; Associate
Professor, Krasnodar, e-mail: [email protected]
Для цитирования:
Буянова Л. Ю., Волошина К. С.
Фразеологизм как гендерный экспликатор: куль
турно-цивилизационный аспект // Актуальные проблемы филологии и педагогической лингвистики.
2017. № 2. С. 117–124.
For citation:
Buyanova L. Y., Voloshina K. S.
(2017). Phraseological Unit as a Gender Explicator: Cultural-
Civilized Aspect.
Aktual’nye problemy рlologii i pedagogiceskoj lingvistiki
, 2017, 2, рр. 117–124 (In Russ.).
УДК 81
Ю. К. Волошин,
Кубанский государственный
университет, г. Краснодар, Россия
Рассматривается актуализация фразеологических единиц американского варианта английского языка, в со
став которых входит имя собственное, в дискурсе носителей языка, в публицистике, СМИ, художественной ли
тературе, их специфика, аксиология и прагматика, как универсальное и семиотическое явление, присущее всем
живым языкам.
Ключевые слова:
онимы, фразеологические единицы, паремия, имена собственные, аксиология, прагматика,
семиотика.
Введение.
Фразеология живого естественного языка не может обойтись без онимов – это топоними
ка, зоонимика, фитонимика, хрематонимика, хрононимика, эргономика, астронимика, антропонимика
и др., т. е. ономасиология как теория номинации изучает все
единицы языка
с точки зрения осуществле
ния ими номинативной, или репрезентативной, функции [4, с. 345]. В связи с этим ономастика – раздел
языкознания, изучающий
собственные имена
[8, с. 346], ее различные аспекты привлекают внимание
исследователей на материале разных языков [напр., 3; 6; и мн. др.]. В данном случае интерес представ
ляет использование имен собственных (ИС) в фразеологических единицах (ФЕ) американского вариан
та английского языка.
Фразеология всегда свидетельствует о богатстве языка. Онимия универсальна, существует во всех
естественных языках. Есть ли такое явление в русском языке? Проиллюстрируем состояние дел на ма
териале русской фразеологии:
Куда Макар телят не гонял
– очень далеко (послать, отправить кого-л.);
На бедного Макара все шишки валятся
– Посл. – Чем беднее и несчастнее человек, тем больше бед и
неудач он испытывает;
Федот, да не тот
– о том, кто на самом деле хуже того, за кого его принима
ют или за кого он себя выдает;
Фома да Ерема
народ – о глупых, неловких и непрактичных людях,
двух неудачниках;
Иван, не помнящий родства
– неодобр. – о беспринципных, неблагодарных людях,
легко забывающих сделанное им добро, свою историю, культуру и т. п.;
Ванька – ключник – [-злой раз
лучник]
– неодобр., часто шутл.

о красивом мужчине, ухаживающем за чужими женами, невестами,
соблазнителе;
А Васька слушает да ест
– ирон.

о ситуации, когда один говорит, убеждает, а другой не
слушает его, не считается с говорящим и продолжает делать свое (обычно предосудительное) дело [9].
Не подлежит сомнению, что в связи с «проблемой о взаимодействии языка и культуры, в частности о
коррелятивном взаимоотношении единиц фразеологии и концептосферы культуры… возникает задача
выявлять следы – чаще всего сокровенного – воплощения во всех тех языковых средствах и способах,
которые (по Р. Барту) сохраняют в дискурсивных практиках линии связи с концептами культуры, служа
средством презентации тех или иных фрагментов их смысла» [14, с. 19].
Цель статьи – показать актуализацию ИС в ФЕ современного американского варианта английского
языка в дискурсе его носителей и средствах коммуникации, аксиологию, семиотику и прагматику этих
ФЕ без учета библейских и мифологических единиц.
«Собственные имена – часть языка, демонстрирующая наиболее парадоксальные ситуации, ана
лиз которых должен способствовать возникновению новых, более углубленных общелингвистических
концептов… Собственные имена пронизывают все сферы человеческой жизни и деятельности, состав
имен и их социальная и идеологическая нагрузка во многом определяются социальными, исторически
ми, экономическими и другими факторами» [12, с. 5, 44]. «Имена собственные невозможно оторвать от
языка, их создавшего и питающего…
Имя собственное –
это имя единичного объекта, даже если оно
многократно повторено при назывании других единичных объектов» [13, с. 5, 6].
Обзор литературы.
Методы.
В литературе, посвященной ономастике, рассматриваются многие во
просы теории номинации, статус имени собственного, классификация имен, семантика ИС, их эстетика
и др. аспекты на материале русского языка [7; 8; 12; 13;], а также и английского [2] и мн. др. В
качестве
материала для исследования были использованы различные лексикографические источники: [1], [10],
[17], [18], [19], [20], [21], [22], [23], [24]. В процессе исследования применялись разные способы ана
лиза – метод сплошной выборки, контекстуальный анализ, обобщение, анализ языкового материала.
При этом исходим из того, что «фразеологизм – общее название семантически связанных сочетаний
слов и предложений, которые… не производятся в соответствии с общими закономерностями выбора и
комбинации слов при организации высказывания, а воспроизводятся в речи в фиксированном соотно
шении семантической структуры и определенного лексико-грамматического состава» [16, с.
Результаты.
Обсуждение. Фразеологизмы живого естественного языка имеют долгую жизнь, су
ществуют в языке веками, передаются от поколения к поколению, являясь сокровищем данного этноса.
«Фразеология – одна из самых образных и «консервативных» языковых подсистем» [9, с. 3].
Вполне естественно, что первые колонисты-поселенцы, прибывшие в Северную Америку из Ан
глии, привезли с собой британские лексические единицы и ФЕ, паремии в том числе, и с тех пор аме
риканцы полагают это своим достоянием, публикуя их в лексикографических справочниках, считая
своими собственными идиомами и т. д. (см., напр., [22] и др.). В
качестве
можно
привести
несколько
таких
Every Jack shall have his Jill; Before you can say Jack Robinson; To rob Peter to pay
Paul; Tom, Dick and Harry; A Jack of all trades is master of none; According to Hoyle
All work and no play
Davy Jones’s locker; Jekyll and Hyde; as tight as Dick’s hatband
Каждая ФЕ с ИС несет определенный квант информации. ФЕ – это номинативная единица языка,
она обязательно что-то называет в языковой картине мира; несмотря на нерегулярность, аномальность
и вторичность фразеологии, она обладает особой когнитивной и семиотической силой-зарядом и яв
ляется семиотическим явлением, так как она всегда информативна, а «непосредственным предметом
семиотики является информационная система, т.е. система, несущая информацию, и элементарное ядро
такой системы – знаковая система» [11, с. 5]. ФЕ с ИС, как и многие другие единицы языка, отражают
национально-культурные особенности, под воздействием которых фразеология и возникла, менталитет
социума, историю и культуру страны, сходства и отличия от других языков и т. д.
По В. Н. Телия, «фразеологизмы-идиомы … представляют собой микротексты, в номинативное ос
нование которых, связанное с ситуативным характером обозначаемого, втягиваются при его концепту
ализации все типы информации, характерные для отражения ситуации в тексте, но представленные во
фразеологизмах в виде «свертки», готовой к употреблению как текст в тексте» [15, с. 8].
Так как язык обслуживает коммуникативные потребности носителей языка и непосредственно свя
зан со всеми формами общественной жизни социума, следует признать правомерным положение о том,
что «ономастика, или онимия, как совокупность имен разных типов связана со всеми сферами челове
ческой жизни и деятельности. Везде, где требуется выделение для идентификации или индивидуали
зации, человек употребляет собственные имена как наиболее удобный способ выделения объекта» [12,
с. 324]. Поскольку имена собственные имеют место в языке, а язык – в социуме, в котором он является
средством общения, налицо проявляется связь и зависимость онимов от коммуникативного сообще
ства: «Даже форма имени – структурный компонент ономастики – известным образом обусловливается
социальным фактором… Онимия, как и любая лексика, живо реагирует на все явления, происходящие
в окружающей человека среде, в результате чего имена оказываются невольными регистраторами явле
ний природы и событий, имевших место в общественной жизни» [12, c. 26, 36].
ФЕ с ИС встречаем в паремии:
according
advice
Tom
where
(
Wielder
, р. 73],
где удачно использована ФЕ
Tom
в значении «всякий, каждый; первый встречный»
относятся
также
следующие
There
is a Jack for every Jill; What Johny will not teach himself, Johny will never learn; A bad Jack may
have a bad Jill
варианты
A g
makes a good Jill,
также
There’s never a Jack without a Jill.
одна
штат
Массачусетс
Don’t try to come your dumb Isaacs over me (i.e. mislead me, to pull the
Особый интерес представляет частотность употребления отдельных ИС в ФЕ, например, имя
которое в течение ряда веков является одним из популярных имен в Англии, а затем и в Северной
Америке. Английская форма
от латинск. и греч.
, от еврейского (иврит)
что
означает «бог милостив» [24, p. 624].
В военном жаргоне (или специальном сленге)
е
сть ФЕ
West
«надувной спасательный жилет;
спасательная куртка летчиков» (назван по имени кинозвезды Мей Уэст, славившейся пышным бюстом)
. 558];
там же впервые появилась единица
«дорогой Джон, ты мне больше не нужен»
(письмо от жены с просьбой о разводе или от возлюбленной о разрыве отношений) [5,
417];

«полицейские, когда они работают в паре»
– «святой Джо» (прозвище священника, тоже
военного)»;

«рядовой (солдат)»

«военнослужащая (рядового состава)»
Crow

транслирует значение «дискриминация женщин» – по аналогии с
Crow

презрительной кличкой,
данной неграм американскими расистами; «расовая дискриминация, расизм, изоляция негров»
Crow

«особый вагон для негров или вагон с отделениями для негров»
уже упомянутая единица
Tom
– «всякий, каждый; первый встречный; обычный заурядный человек»;
rob
– «
поддержка одного в ущерб другому»; «со Спаса дерет да на Николу кладет», или
«Тришкин кафтан» имеет употребление как в дискурсе, так и в СМИ, публицистике и художественной
литературе
ФЕ
– «тетушка Джейн» – это прозвище негритянок-богомолок;
в свою очередь,
Tabby
также
) –
«тетушка Тэбби (Томазина)» – это прозвище консервативно
настроенной женщины, противницы женского равноправия;
«глупая девчонка, дурочка»
в ФЕ
Tom
номинируют «горячий пунш, приправленный специями»;
Tom
«прохладительный напиток из джина и газированной воды с лимоном и сахаром»; многозначная ФЕ
одно из значений
– «вид гамбургера»; шутливое прозвище г. Нью-Йорка передается в ФЕ

по имени героя юмористической книги В. Ирвинга,

голландская
фамилия, очень распространенная среди первых поселенцев Нью-Йорка
[5,
. 205];
(также
имеет значение «заурядный, обычный человек; средний американец»;
Tom

«дядя Том», покорный, многострадальный негр-слуга (по имени действующего лица в романе
Г.
Стоу)
; презрительное –
«холуй, прихвостень, предатель интересов негритянского народа» (отсюда
Tom
Tomish
Tomism
ФЕ с ИС охватывают разные стороны жизни и деятельности oбщества, включая историю, раз
личные памятные события, экономическую деятельность, психологию людей:
/
«исчезнуть, уйти вдруг, незаметно» (Гарри Гудини – знаменитый иллюзионист-«эскапист») [1];

ообщник аукциониста (набавляющий цену на аукционе)»
американская разговорная
) –
«длиннополый сюртук» (такой сюртук носил посетивший в 1860 г. США
принц Альберт, супруг королевы Виктории);

«человек, ставящий других в неловкое
положение своей простодушной бестактностью»
Van
Winkle

«отсталый, косный человек,
ретроград» (по имени проспавшего 20 лет героя рассказа В. Ирвинга);
) –
«собственноручная подпись» (по имени американского государственного деятеля, чья подпись
стоит первой под Декларацией независимости);
Harvard

«студент Гарвардского университета»;
Teddy
«игрушка, плюшевый мишка, медвежонок» (по имени президента США Т. Рузвельта,
любителя медвежьей охоты);
around
«ехать куда-либо не прямой дорогой, делать

«Денис-угроза» (по имени юного телегероя, который создает проблемы
для взрослых
имя
имеет место в ФЕ
«робкая личность, трус; пессимист, человек,
постоянно волнующийся за что-л., кого-л.»,
и
– «(притворная) скромница;
жеманница»

«обычная молодая женщина или девушка»;
– «тяжелое орудие;
крупнокалиберный
снаряд» (по имени известного негритянского боксера);
«немецкая дальнобойная пушка
большого калибра»
; «толстая женщина, толстуха»;
«кнут, которым в тюрьме секут
непокорных заключенных»;

«алкоголь в бутылках черного стекла», в ФЕ

«пить из такой бутылки»;
–«тушенка в томате; водка с томатным соком»;
никоим образом, ни в коем случае»;
– «
обычный человек, честный и надежный»;
greasy

«любой ресторан быстрого питания»;




«человек, который всегда готов, всегда
на месте; человек, на которого можно рассчитывать»


«человек, пришедший в
последнюю минуту или слишком поздн
«вертолет Чинук»

«пехотная
мина, которая подскакивает, если ее зацепить, и взрывается
на уровне груди»;
иногда
) –
«лошадь на скачках, которая вырывается сразу вперед и приходит первой»
Tracy
– «полицейский, особ. детектив» и д
Анализируемый материал позволяет заключить, что в данном случае речь идет о концептуализации
специфических знаний человека не только об окружающей действительности, но и о межличностных
отношениях, многосторонних проявлениях человеческой природы в различных условиях и обстоятель
ствах, взаимодействии носителей данного языка, памятных событиях, известных спортсменах, актерах,
политиках и т. д.
Е с ИС часто имеют отрицательную коннотацию, например:
sweet Fanny Adams –
«абсолютно
ничего»; «пустое место»;
John Farmer
– «типичный фермер или фермеры», употребляется с издев
кой;
Lousy Anna –
«уничижительное имя штата Луизиана»;
before Abe –
«период рабства, до освобо
ждения рабов»; «тяжелая, неблагодарная работа»;
Joe McJee –
«глупый, ненадежный человек; гадкая
личность, особенно гость отеля, который не дает чаевые»;
Tipper Gore –
«ограниченный, пуританский,
мстительный человек»;
Dick Smith –
пьющий в одиночку алкоголь; некоммуникабельный человек»;
cheap Charlie
«cкупой человек»;
bronze John –
«желтая лихорадка»;
Charlie Blow
– «кокаин»;
– «вид грабежа пьяного человека»,
Suzy Slut –
«молодая женщина
неразборчивая в своих связях»;
синоним –
dirty Gertie;
Joe College
– «студент Джо, типичный американский студент», употребляется
с насмешкой или издевкой;
Joe the Grinder –
«мифический соблазнитель, предпочитающий замужних
женщин»;
Joe Bloggs –
«курьер, перевозящий наркотики»;
hotshot Charlie –
«насмешливое имя-кличка
нахального человека с большим самомнением»;
Jack’s house –
«тюрьма»;
Mickey Finn –
«алкоголь, в
который добавляют слабительное или рвотное средство или наркотик, чтобы сделать человека беспо
to take a Mickey Finn
– «скрываться, бежать (от суда, следствия)»;
Mickey Mouse –
«нечто
ненужное, бесполезное; ерунда, чепуха; путаница, неразбериха»; в бизнесе – «практика обмана»;
– «нечто неопределенное (о человеке, предмете); ни то, ни се; глупый, неудачливый человек»;
– «человек, не имеющий веса в обществе; ничтожество; никто»; С
okie Joe
– «человек, который по
стоянно принимает кокаин»;
John Chinaman –
«китаец, китайцы», употребляется с презрением или из
девкой;
slim Jim
– «узкий галстук»;
Black Maria –
«тюремная карета, «черный ворон»; тяжелый снаряд»;
«машина скорой помощи»;
Casey Brown
– «мифическая фигура, наделенная способностью бороться за
права чернокожих и против расизма»;
Mutt and Jeff
– «два друга или любящая пара, один низкий, другой
fat Albert
– «американский реактивный транспортный самолет», а также «Боинг-747» и др.
Специфические национальные черты американского народа наглядно отражены в сленговых ФЕ с
ИС, которые также охватывают разные стороны жизни и деятельности носителей языка, в чем усма
тривается лингвокультурологический аспект, например, начиная с государственных характерных мо
ментов, таких как
Uncle Sam –
«дядюшка Сэм» (также
Uncle Sugar, Uncle Samba, Uncle Samuel, aunt
и др., часть их них созданы во время войны 1812–14 гг. как эквивалент британскому символу
), безусловно, имеют исторические корни – для обозначения USA / США, иногда всей страны и
американской культуры, особенно вооруженных сил или федеральных агенств США [1, с. 997];
Sam’s action
– «введение в должность в одном из армейских подразделений (после призыва в армию)»,
Uncle Sam’s pets
– «солдаты»; ФЕ с ИС передают хозяйственные, экономические моменты –
Uncle Sam’s
– «олень, незаконно убитый браконьерами»,
Uncle Sam’s I.O.U.
– «деньги, банкноты»,
Samantha –
«администрация США»,
Uncle Sham
fake) – создано американским протестным
движением чернокожих в середине ХХ века, высмеивающее ложность так называемой «американской
мечты», унизительная версия ФЕ
Uncle Sam
[17, p. 1398];
Uncle Tom
(также
Doctor Thomas, Doctor Tom,
Uncle George
и др.) – «раболепный чернокожий человек, который охотно отвечает стереотипу и снижен
ному образу, окультуренного поколениями белого большинства; представитель среднего класса черного
населения, который хочет дистанцироваться от гетто; жеманный, претенциозный черный американец»;
smart Aleck
– «неприятный, самодовольный человек», эта единица используется также в глагольной
to act as a smart Aleck; Uncle Tomahawk
– ФЕ появилась в языке в 1970-х гг. (игра слов от ФЕ Uncle
Tom + SE tomahawk, традиционное оружие «краснокожих») – «коренной американец,
которого другие
индейцы обвиняют в раболепии, услужении белому человеку»
[18,
. 743].
ФЕ
означает
«я этому не верю, перестань пытаться одурачить меня».
Некоторые ИС употребляются в ФЕ рифмованного (рифмующегося) сленга:


«мотоцикл Хонда-
Wilf

– «полиция»,
Willie
– (
также
Willie
)
прохладный, холодный) – «глупый»;
по имени боксера-тяжеловеса)

«такси»;
кинозвезда) – ФЕ появилась в языке в 2000 г.
– «джинсы»;

(один из
героев телефильма)
– «нечто бесполезное, второсортное, низкого качества; чепуха»;
Tommy


«(стакан) джина»
«город»
Tom




«треники»
– с 2000 г.(звезда му
зыки «кантри»)
«поездка»
Анализ американских ФЕ с ИС позволяет говорить об их прагматических характеристиках и влия
нии на коммуникантов, что и отмечают исследователи: «Прагматика языковых знаков – это способность
их действовать и воздействовать на речевую ситуацию, изменяя ее в нужном для говорящего направле
нии. У всех слов специальной лексики отмечаются повышенные прагматические возможности, которые
создаются участниками речевого акта. Общий признак всех имен собственных составляет прагматиче
ский фактор – служить идентификации / дифференциации. Он же является организующим принципом
именной системы. Благодаря ему формируются специфические онимические признаки, онимические
модели – системообразующие продуктивные явления, обнаруживающие высшую частотность» [13,
Заключение.
Анализ ономастических фразеологизмов позволяет сделать вывод о том, что амери
канские ФЕ с ИС активно используются в дискурсе социума, в публицистике, в художественной лите
ратуре, в СМИ, они неразрывно связаны с языком и зависят от общественных, исторических, полити
ческих, военных, культурных и др. событий, они аксиологичны, могут нести оценочную информацию,
обладают прагматическими характеристиками, оказывают воздействие на пользователей языка. Они
мия является универсальным семиотическим явлением, которое имеет место во всех естественных,
живых языках.
Список литературы
1. Американа. Англо-русский лингвострановедческий словарь / ред. Г. В. Чернов. – Смоленск: По
лиграмма, 1996. – 1185 с.
Болотов В. И.
Теория имен собственных // Некоторые актуальные проблемы языкознания. – Крас
нодар: Полиграфик, (2003) 2008. – С. 217–320.
Колодочкина Е. В.
Ономастические фразеологизмы во французском и русском языках // Культур
ные слои во фразеологизмах и в дискурсивных практиках. – М.: Языки славянской культуры, 2004. –
Кубрякова Е. С.
Ономасиология // Лингвистический энциклопедический словарь. – М.: Сов. энци
клопедия, 1990. – С. 474–475.
Кунин А. В.
Англо-русский фразеологический словарь. – М.: Рус. язык. Высш. школа, 1986. – 336 с.
Ларина Т. Ю.
Онимы как средство связности в художественном тексте (на материале произведе
ний И. Ильфа и Е. Петрова): автореф. дис. … канд. филол. наук. – Ростов-на-Дону, 2016. – 19 с.
Подольская Н. В.
Ономастика // Лингвистический энциклопедический словарь. – М.: Сов. энци
клопедия, 1990. – С. 346–347.
Подольская Н. В.
Собственное имя // Лингвистический энциклопедический словарь. – М.: Сов.
энциклопедия, 1990. – С. 473–474.
9. Русская фразеология. Историко-этимологический словарь / А. К. Бирих, В. М. Мокиенко,
Степанова. 3-е изд. – М.: Астрель: АСТ: Хранитель, 2007. – 926 с.
10. Словарь американских идиом / А. Маккей, М. Т. Ботнер, Дж. И. Гейтс. – СПб.: ЛАНЬ, 1997. – 464 с.
11. Семиотика: Антология / сocт. Ю. С. Степанов. – М.: Академический Проект; Екатеринбург: Де
ловая Книга, 2001. – 702 с.
Суперанская А. В.
Общая теория имени собственного. – М.: Наука, 1973. – 366 с.
Суперанская А. В.
Ономастика начала ХХI века. – М.: ИЯ РАН, 2008. – 80 с.
Телия В. Н.
Культурно-языковая компетенция: ее высокая вероятность и глубокая сокровенность
в единицах фразеологического состава языка // Культурные слои во фразеологизмах и в дискурсивных
практиках. – М.: Языки славянской культуры, 2004. – С. 19–30.
Телия В. Н.
Русская фразеология. Семантический, прагматический и лингвокультурологический
аспекты. – М.: Языки русской культуры, 1996. – 288 с.
Телия В. Н.
Фразеологизм // Лингвистический энциклопедический словарь. – М.: Сов. энцикло
педия, 1990. – С. 559–560.
Green J.
Chambers Slang Dictionary. – Edinburgh: Chambers, 2009. – 1477 p.
Hendrickson R.
The Facts On File Encyclopedia of Word and Phrase Origins. Third Edition. – N.Y.:
McMordie W.
English Idioms and How to Use Them. Third Edition. – L.: Oxford University Press,
Mieder W.
A Dictionary of American Proverbs. – N.Y.-Oxford: Oxford University Press, 1996. – 710 p.
Random House Historical Dictionary of American Slang / Ed. by J. E. Lighter. – N.Y.: Random House,
1994. Vol. I. – 1006 p.; 1997. V. II. – 736 p.
Spears R. A.
NTC’s American Idioms Dictionary. Third Edition. – Chicago: NTC Publishing Group,
Thurston H. M.
Sayings and Proverbs from Massachusetts // Journal of American Folk-Lore. – 1906.
Vol. 19. – P. 122.
The Wordsworth Dictionary of Phrase and Fable based on the original book by E. C. Brewer. – L.:
Wordsworth Reference, 2006. – 1180 p.
Волошин Юрий Константинович,
доктор филологических наук, профессор кафедры английской
филологии, Кубанский государственный университет, г. Краснодар, Россия.
Yuri K. Voloshin,
Kuban State University, Krasnodar, Russia
The article deals with the actualization of American phraseological units which include proper names and are used
in the discourse of communicants, in social and political journalism, in the mass media and рction. The attention is paid
to their speciрc character, their axiology
and pragmatics as a universal phenomenon characteristic of
all natural living
.
The research covers the units which embrace all layers and activities of people and life, both standard Amer
ican and slan
phraseological units including general, special and rhyming slang. The consideration is given to some
units with negative connotation and those which are used to affect the speech situations and direct the communicants in
the required way. As soon as the analysed units convey some information they are considered as a semiotic phenomenon. It
should be mentioned that biblical and mythological phraseological units are not taken into account because they have been
researched in many other publications by different authors.
onyms, phraseological units, proverbs and sayings, proper names, axiology, pragmatics, semiotics.
Amerikana. Anglo-russkij lingvostranovedcheskij slovar’[
English – Russian Encyclopedic
] / Red. G. V. Chernov, Smolensk: Poligramma, 1996, 1185 p.
Bolotov V. I. Teoriya imen sobstvennyh [
Proper Names Theory
] // Nekotorye aktual’nye problem
Kolodochkina E. V. Onomasticheskie frazeologizmy vo frantsuzskom i russkom yazykah [
phraseological units in French and Russian
]: Kultyrnye sloi vo frazeologizmah i v diskursivnyh praktikah.
Moscow: Yazyki slavyanskoj kultury, 2004, pp. 168–173.
Kubryakova E.S. Onomasiologiya [
] // Lingvisticheskij entsiklopedicheskij slovar’, Mos
Kunin A. V. Anglo-russkij frazeologicheskij slovar’ [
English – Russian Phraseological Dictionary
Moscow: Russkij yazik: Visshaya shkola, 1986, 336 p.
Larina T. Yu. Onimy kak sredstvo svyazi v khudozhestvennom tekste (na materiale proizvedenij I. Il’fa
i E. Petrova [
Onyms as a Means of Connection in Fiction (based on I. Ilf’s and E. Petrov’s works
]: Abstract of
Podolskaya N. V. Onomastika [
] Lingvisticheskij entsiklopedicheskij slovar’, Moscow:
Podolskaya N. V. Sobstvennoye imya
Proper Name
]. Lingvisticheskij entsiklopedicheskij slovar’, Mos
Russkaya frazeologiya. Istoriko-etimologicheskij slovar’ [
Russian Phraseology. Historic and Etymolog
]. A. K. Birikh, V. M. Mokienko, L. I. Stepanova, St. Petersburgh, 2007, 926 p.
Slovar’ amerikanskih idiom [
American Idioms Dictionary
] A. Makkei, M. T. Bottner, J. I. Gates, St.
Petersburgh: LAHN’, 1997, 464 p.
11.
miotika: Antologiya [
Semiotics: Anthology
] Comp. by Yu. S. Stepanov, Moscow: Akademicheskij
Superanskaya A. V. Obchshaya teoriya imeni sobstvennogo [
Proper Name General Theory
], Moscow:
Superanskaya A. V. Onomastika nachala XXI veka [
Early XXI century Onomastics
], Moscow: Linguis
tics Institute of the Russian Academy of Sciences, 2008, 80 p.
Teliya V. N. Nominatsiya [
] // Lingvisticheskij Entsiklopedicheskij Slovar’, Moscow:
Teliya V. N. Russkaya Frazeologiya. Semanticheskij, pragmaticheskij i lingvokulturologicheskij aspek
ti [
Russian Phraseology. Semantic,
pragmatic and lingocultural aspects
], Moscow: Yaziki Russkoj kultury,
Teliya V. N. Frazeologizm [
Phraseological Unit
] // Lingvisticheskij entsiklopedicheskij slovar’, Mos
Green J. Chambers Slang Dictionary, Edinburgh: Chambers, 2009, 1477 p.
Hendrickson R. The Facts On File Encyclopedia of Word and Phrase Origins. Third Edition, N.Y.:
McMordie W. English Idioms and How to Use Them. Third Edition, L.: Oxford University Press, 1962,
Mieder W. A Dictionary of American Proverbs, N.Y. – Oxford: Oxford University Press, 1996, 710 p.
Random House Historical Dictionary of American Slang / Ed. by J. E. Lighter, N.Y.: Random House,
Spears R. A. NTC’s American Idioms Dictionary. Third Edition, Chicago: NTC Publishing Group,
Thurston H. M. Sayings and Proverbs from Massachusets // Journal of American Folk-Lore. 1906,
The Wordsworth Dictionary of Phrase and Fable based on the original book by E. C. Brewer, L.: Word
sworth Reference, 2006, 1180 p.
Yuri K. Voloshin,
Kuban State University, Krasnodar, Russia
Для цитирования:
Волошин Ю. К.
Онимы в фразеологии // Актуальные проблемы филологии и
педагогической лингвистики. 2017. № 2. С. 125–132.
For citation:
Voloshin Yu. K.
(2017). Onyms in Phraseology.
Aktual’nye problemy рlologii i pedagogiceskoj
УДК 81.001.3
Б. В. Кунавин,
З. Р. Гогичаева,
Северо-Осетинский государственный
университет
Хетагурова
, г. Владикавказ, Россия
Статья посвящена исследованию средств выражения определенной/неопределенной длительности в совре
менном русском языке, представляющей собой подсистему содержательной вариативности семантической кате
гории длительности, занимающей относительно данной подсистемы доминирующее положение. Длительность
относится к сфере аспектуальности и представляет собой одну из ее частных категорий. Она может быть
внешней и внутренней, эскплицитной и имплицитной, ее содержательные типы также весьма разнообразны.
Аспектуальное значение длительности пересекается со значениями темпоральности, кратности, количествен
ности. В статье исследуются средства выражения определенной/неопределенной длительности в рассказах
Чехова, определяется место длительности в кругу иных категорий аспектуальности, описываются различ
ные виды определенной и неопределенной длительности, а также анализируется сопряжение значения длитель
ности с другими аспектуальными значениями.
Ключевые слова:
длительность, темпоральность, временная локализованность, семантическая категория,
непредикатный оператор, лимитативность, перфектность.
Введение.
Наряду с семантическими категориями кратности, лимитативности, перфектности, фазо
вости семантическая категория длительности принимает участие в формировании функционально-се
мантического поля аспектуальности, но и сама вместе со средствами своего выражения образует в со
ставе поля аспектуальности собственное поле.
В выражении значений длительности, как и иных аспектуальных значений, главную роль игра
ет грамматическая категория вида. Вместе с тем значение длительности довольно часто выражается
внешними средствами, не получившими требуемого внимания в научных исследованиях. Комплексное
исследование разноуровневых языковых средств выражения значений длительности с учетом их объе
динения в сфере условного языкового пространства функционально-семантического поля не получило
адекватного отражения. Мало изучены особенности взаимодействия семантической категории длитель
ности со смежными категориями в сфере данного поля аспектуальности. Способы выражения семанти
ческой категории длительности в современном русском языке, а также ее содержательные типы еще не
получили исчерпывающего освещения.
Данная статья выполнена в русле функционального направления в интерпретации А. В.
Бондарко,
основным понятием которого является понятие функционально-семантического поля, интегрирующего
в условном языковом пространстве разноуровневые языковые средства в рамках единого значения.
Обзор литературы. Методы. Исследованию семантической категории длительности и средств ее вы
ражения в современном русском языке посвящена определенная научная литература. Так, Е.
Кржижкова
и А. М.
Ломов подробно проанализировали разнообразные типы обстоятельственной детерминации
семантической категории длительности [7; 8; 9]. Е.
Кржижкова показала, как тот или иной тип об
стоятельственной детерминации длительности сочетается с видами глагола. А. М.
Ломов исследовал
связь данных типов с обстоятельствами длительности осуществления действия, сроком осуществления
и сохранения результата. Ю. С.
Маслов положил начало исследованию подчеркнутой/неподчеркнутой
длительности [10].
Известным специалистом в области аспектуальности Д. М.
Калашник подробно описаны различные
демилитативные ситуации [6; 5]. Однако наиболее подробно семантическая категория длительности
отражена в исследованиях А. В.
Бондарко. Автор подробно охарактеризовал сущность семантической
категории длительности, провел различие между внутренней и внешней длительностью, эксплицитной
и имплицитной, показал возможность представлений действий безотносительно к их длительности,
подробно описал семантические типы длительности [2; 3, с. 98–123]. Вместе с тем актуальной остает
ся дальнейший типологический и сопоставительный анализ содержательных типов длительности и ее
структуры как функционально-семантического поля. Настоящая статья в определенной степени вос
полняет указанный пробел.
Результаты и дискуссия. Языковое значение длительности органично входит в более широкое поня
тие времени в его философском смысле, т. е. смысле объективной формы «существования бесконечно
развивающейся материи» [11, с. 96]. При этом понятие времени включает в себя целый ряд семантиче
ских категорий: аспектуальность, темпоральность, таксис, временную локализованность [3, с. 98]. Если
исходить из того, что под аспектуальностью понимается «характер протекания и распределения дей
ствия во времени» [12, с. 105], то придется признать, что семантическая категория длительности, на
ряду с такими категориями, как лимитативность, кратность, фазовость, перфектность, реляционность,
статальность, акциональность входит в более широкую категорию аспектуальности, занимающей по
отношению к перечисленным категориям вершинное положение.
Но возможен и иной подход, согласно которому сфера аспектуальности расчленяется на комплекс
полей, интегрирующихся в составе группировки функционально-семантических полей. «При таком
подходе в большей степени принимаются во внимание особенности семантики и структурной органи
зации отдельных подсистем в пределах широкой зоны аспектуальных отношений» [3, с. 41].
В настоящей статье реализуется именно такой подход. В результате длительность рассматривается
как особая семантическая категория, занимающая доминирующее положение по отношению к различ
ным конкретным видам длительности – определенной/неопределенной, ограниченной/неограничен
В научной литературе предлагается различать внутреннюю и внешнюю длительность действия.
Внутренняя длительность обусловлена собственными аспектуальными свойствами действия, заклю
ченными в грамматической, лексической и словообразовательной семантике глагола. Подобный вид
длительности отчетливо проявляется, например, в глаголах ограничительного (посидеть, поиграть) и
длительно-ограничительного (просидеть, проболеть) способов действия, а также в глаголах, длитель
ность которых заключена в их семантике:
ждать, сидеть
и т. п. Внешняя длительность детерминиру
ется непредикатными операторами, т. е. находящимися за пределами предиката показателями, обстоя
тельствами со значениями длительности. Например:
Я побуду у вас до утра
Внешняя длительность также может реализована через посредство аспектуально-таксисных отно
Поскольку внутренняя длительность являет собой не что иное, как «внутреннее время», ее аспекту
альная природа представляется вполне очевидной. Однако выражению аспектуальной характеристики
служат и средства внешней детерминации. По справедливому замечанию А. В.
Бондарко, имея лекси
чески конкретный характер, они вместе с тем содержат «обобщенные семантические признаки», отно
сящиеся к сфере аспектуальности» [3, с. 99]. А. В.
Бондарко хорошо раскрыл взаимодействие семанти
ческой категории длительности с темпоральностью, кратностью, количественностью.
Длительность действия нормальным образом связана с временной протяженностью, продолжитель
ностью, в то время как кратковременность действия предполагает его мгновенность, недлительность,
выражающуюся в одноактных глаголах типа
толкнуть, зевнуть, мигнуть
Следует заметить, что не в любом случае мы можем говорить о длительности/недлительности дей
ствия, вполне возможны такие ситуации, когда действия, обозначенные глаголами, не предполагают
какой-либо длительности. Причем это касается как глаголов совершенного, так и несовершенного вида.
Например:
Два плюс два равняется четырем; Польша граничит с Германией; Она вышла замуж
Важно подчеркнуть, что признак длительности характерен не только для предиката, выраженного
глаголом, но может быть присущ другим типам предикатов. Например:
Долгое время ему было тяжело;
Предстояло длительное путешествие
и т. п.
Содержательные типы длительности разнообразны: определенная/неопределенная длительность,
ограниченная/неограниченная длительность, протяженная/замкнутая длительность, темпорально ха
рактеризованная/нехарактеризованная длительность, прерывная/непрерывная длительность, локализо
ванная/нелокализованная во времени длительность.
Прежде чем непосредственно перейти к анализу исследуемого материала в рассказах А. П.
Чехова,
следует заметить, что длительность может быть как эксплицитной, так и имплицитной. «Если длитель
ность выделяется как содержательно явный и явно выраженный определенными формальными сред
ствами, то такую длительность мы называем эксплицитной. Если же длительность подразумевается,
вытекает из того или иного значения, но сама по себе явно и специально не выражена, то речь идет
о длительности имплицитной. Ср. высказывание с эксплицитной длительностью:
Отступали долго,
беспорядочно, но без паники
(В.
Ляленков) и то же высказывание без обстоятельства долго; при таком
преобразовании длительность становится имплицитной» [3, с. 103].
Различие эксплицитной/имплицитной длительности соотнесено с функциональным различием дли
тельности определенной/неопределенной.
Под определенной понимается длительность, содержащая выраженные признаки специализации,
такие, как мера (степень, объем) длительности, характеристика различий длительности типа
за какое
время, как долго, на какое время
, указание на непрерывный характер длительности. Иначе говоря, речь
идет о признаках, относящихся непосредственно к качественной специфике семантики временной про
тяженности действия [2, с. 99]. Следует заметить, что указание на локализованность/нелокализован
ность действия во времени не относится к признакам, детерминирующим определенность длитель
ности, так как в таком случае речь будет идти о взаимодействии длительности с иной семантической
категорией, а не о внутреннем свойстве длительности.
Могут быть определены следующие виды определенной длительности:
1. Конкретно/неконкретно определяемая длительность: а) «Потап часа два стоял в темных кори
дорах и ждал, когда отопрут дверь» («Беглец») [1, с. 62] (далее после примеров указываются только
страницы данного издания, используемого в качестве источника); б) «Вера повернулась к нему спиной,
полминуты глядела на небо и сказала…» («Верочка», с. 11); в) «Тут опять пришлось долго ждать»
(«Беглец», с. 62).
2. Длительность (конкретно и неконкретно определяемая) разных степеней: высокой/средней/малой:
ср.: а) «Он до самой зари рассказывал офицерам эпизоды из своего хорошего прошлого…» («Поцелуй»,
74); б) «На первых порах его мучил стыд и страх…» («Поцелуй», с. 75); в) «На мгновение в груди
Рябовича вспыхнула радость…» («Поцелуй», с. 108).
3. Конкретно определяемая длительность может быть точной или приблизительной: ср.: а) «Когда-то
со своим мужем, дьяконом, жила она в бедном селе, жила там очень долго, с 17 до 60 лет» («Архиерей»,
576); б) «…потом часа полтора бродил, отыскивая переулок…» («Ионыч», с. 473). Данные типы дли
тельности следует отнести к определенным. Следовательно, определенная длительность характеризу
ется обобщенным и широким значением, конкретизируемым рядом специфических признаков.
В случае с неопределенной длительностью отсутствует выраженная характеристика признаков про
тяженности во времени. Значение длительности выражается только внутренними аспектуальными при
знаками и самой ситуацией высказывания. Ср.: «Через неделю после этой беседы Спаланцо ходил по
палубе корабля и бормотал…» («Грешник из Толедо», с. 42).
Таким образом, эксплицитная длительность характеризуется определенностью, а имплицитная – не
определенностью. Оба типа длительности связаны друг с другом: открыто не выраженная имплицитная
длительность вытекает из выраженной явно семантики и может быть лишь неопределенной, в том вре
мя как длительность эксплицитная функционирует в явно выраженной форме потому, что располагает
детерминирующими ее содержательными признаками [4, с. 325].
Представляется интересным проанализировать с точки зрения дифференциации неопределенной/
определенной длительности выше приведенные способы действия, в которых совмещаются признаки
имплицитной и эксплицитной длительности. Так, на основе грамматической семантики совершенного
вида, а также значения результативности глаголов типа
прогреметь, переволноваться, добудиться, на
гуляться
или хотя и в ослабленном виде передается ограниченная пределом длительность, т. е. разно
видность определенной длительности.
Непредельные глаголы характеризуются семантикой многоактности и кратности (ср. глаголы типа
гать, побрякивать, приплясывать, расхаживать
) и передают значение неопределенной длительности.
Так как в анализируемых способах действия совмещаются признаки как имплицитной, так и экс
плицитной длительности, постепенность переходов обнаруживается также в свойствах неопределенно
сти/определенности. Глаголы совершенного вида транслируют ограничительную длительность, однако
данное значение не так ярко проявляется, как в глагольных лексемах делимитативного и пердуративно
го способов действия.
Когда значение длительности сопрягается с иными аспектуальными значениями, т. е. является не
дискретной, ограниченность длительности также недискретна, поэтому и определенность длительно
сти проявляется в ослабленном виде. Между подобного рода ослабленной определенностью длитель
ности, связанной с вышеуказанными глагольными лексемами
(нагуляться, погулять)
совершенного
вида, и неопределенностью длительности, сопряженной с указанными глаголами несовершенного вида
(кипеть, говорить, дожидаться)
, нет четкой границы.
Неопределенную длительность нельзя квалифицировать как не содержащую никакой качественной
определенности. Она предстает в вариантах, вытекающих из тех значений, которыми обусловлена.
Так, неопределенная имплицитная длительность, производная от процессности, выражаемой глаго
лами несов. вида, является развивающейся, динамической. Длительность, сопряженная со значением
начинательности не связана с динамичностью: «Когда возница приподнялся и стегнул ее веревочным
кнутом, она только замотала головой, когда же он выбранился и стеганул еще раз, то телега взвизгнула
и задрожала, как в лихорадке» («Пересолил», с. 335). Лексически обусловленная длительность варьиру
ется в зависимости от особенностей глагольной семантики (ср.: жить (долгая длительность) и нежиться
(значительно меньший промежуток времени).
Во всех случаях варианты имплицитной длительности производны от обуславливающих значений:
динамичность процесса предполагает динамичность длительности. Поэтому при всем многообразии
оттенков имплицитная длительность, не обладающая собственной явной детерминацией, остается не
определенной.
Заключение.
Семантическая категория длительности занимает вершинное (доминирующее) поло
жение по отношению к различным конкретным видам длительности. Внутренняя длительность харак
теризуется собственными аспектуальными свойствами действия, а внешняя – определяется непреди
катными операторами. Семантическая категория длительности активно взаимодействует с семантиче
скими категориями кратности, темпоральности, количественности.
Среди разнообразных типов длительности важное место занимает определенная/неопределенная
длительность, тесно связанная с эксплицитной и имплицитной длительностью, поскольку различия
последней соотнесены с функциональным различием первой. В проанализированном материале среди
определенных типов длительности выявлены конкретно-неконкретно определяемая длительность, дли
тельность разных степеней, точная и приблизительная. У неопределенной длительности отсутствует
выраженная характеристика признаков протяженности во времени. Эксплицитная длительность харак
теризуется определенностью, а имплицитная – неопределенностью. Значение длительности в анализи
руемом материале нередко сопрягается с другими аспектуальными значениями, т.е. имеет недискрет
ный характер.
Список литературы
Чехов А. П.
Рассказы: в 2 т. Т. 1–2. – М.: Экран, 1994. – Т. 1. – 542 с.; Т. 2. – 648 с.
Бондарко А. В.
Грамматическая категория и контекст. – Л.: Наука, 1971. – 112 с.
Бондарко А. В.
Теория функциональной грамматики. Введение. Аспектуальность. Временная ло
кализованность. Таксис. – Л.: Наука, 1987. – С. 5–45, 98–124.
Булыгина Т. В.
Грамматические и семантические категории и их связи // Аспекты семантических
исследований. – М.: Наука, 1980. – С. 320–355.
Калашник Д. М.
Выражение ограниченной длительности действия при функционировании глаго
ла с приставкой по- в современном русском языке: автореф. дис. … канд. филол. наук. – Л., 1985. – 20 с.
Калашник Д. М.
Делимитативная ситуация и содержательное варьирование ограничительного
значения глаголов с приставкой по- // Семантика аспектуальности в русском языке. – Тарту, 1982. –
Кржижкова Е.
Темпорально-квантитативная детерминация глагола // Чехословацкая русистика.
1966. – Т. 11, № 2. – С. 86–93.
Ломов А. М.
Вид и длительность // Материалы по русско-славянскому языкознанию. – Воронеж:
Изд-во Воронежск. гос. ун-та, 1974. – С. 89–99.
Ломов А. М.
Очерки по русской аспектологии. – Воронеж: Изд-во Воронежск. гос. ун-та, 1977. –
Маслов Ю. С.
Система основных понятий и терминов славянской аспектологии // Вопросы об
щего языкознания. – Л.: Наука, 1965. – С. 53–80.
11.
Ожегов С. И.
Толковый словарь русского языка. – М.: ООО Изд-во «Мир и Образование», 2013.
Пешковский А. М.
Русский синтаксис в научном освещении. – М.: Учпедгиз, 1956. – 512 с.
Кунавин Борис Всеволодович,
доктор филологических наук, профессор кафедры русского языка
Северо-Осетинского государственного университета им.
Хетагурова, г.
Владикавказ, Россия;
Гогичаева Залина Робертовна,
студент 2-го курса магистратуры факультета русской филологии
Северо-Осетинского государственного университета им.
Хетагурова, г.
Владикавказ, Россия
Boris V. Kunavin,
Khetagurov, Vladikavkaz, Russia
The article examines the means of expression of a certain / uncertain durations in the stories by A. P.
Chekhov, dura
tions is determined by the place in the circle of other categories aspectuality. We describe different types of deрnite and
Key words:
duration, temporality, temporal localization, semantic category, unpredictable operator, limitation, perfect
. P. Novels: In 2 volumes,
2. Bondarko A. V. Grammaticheskaja kategorija i kontekst [grammatical category and context], Leningrad:
Nauka, 1987, 112 p.
3. Bondarko A. V. Teorija funkcionalnoj grammatiki. Vwedenije. Aspektualnost. Vremennaja lokalisovan
nost. Taksis [
he theory of functional grammar. Insertion. Aspects
. Temporal localization.
Taksis], Leningrad:
. V.
5. Kalashnik D. M. Vyrazenie ogranichennoy dlitelnosty deystviya pri funkcionirovanii glagola s pristavkoy
v sovremennom rysskom yazyke [The expression of limited duration in the functioning of the verb with the
6. Kalashnik D. M. Semantika aspektualnosti v russkom yazyke [The semantics of aspectuality in the Rus
sian language], Tartu, 1982, pp. 52–66.
. 11, no 2, pp. 86–93.
8. Lomov A. M. Materialy po ruussko-slavyanskomy yazykoznaniyu [Materials on Russian-slavyanskom
linguistics], Voronezh:
ublishing house of Voronezh state University, 1974, pp. 89–99.
9. Lomov A. M. Ocherky po russkoy aspektologii [Essays on Russian Aspectology], Voronezh:
house of Voronezh state University, 1977, 140 p.
10. Maslov Yu. S. Voprosy obshego yazykoznanija [Questions of General linguistics], Leningrad: Nauka,
11. Ozhegov S. I. Tolkovyj slovar russkogo jazyka [explanatory dictionary of the Russian language],
12. Peshkovsky
. Russkij sintaksis v nauchnom osvechenii [Russian syntax in a scientiрc light],
Boris V. Kunavin,
Doctor of Philology, Professor, the Chair of Russian Language Department, North-
Khetagurov, Vladikavkaz, e-mail:
lina R. Gogichaeva,
the second-year Master student of Russian Language Department, North-Ossetian
Khetagurov, Vladikavkaz, e-mail:
Для цитирования:
Кунавин Б. В., Гогичаева З. Р.
Выражение определенной/ неопределенной дли
тельности в современном русском языке // Актуальные проблемы филологии и педагогической лингви
For citation:
Kunavin B. V., Gogichaeva Z. R
. (2017). The Expression of limited/unlimited duration in the
modern Russian language.
Aktual’nye problemy рlologii i pedagogiceskoj lingvistiki
, 2017, 2, рр. 133–138 (In
УДК 81.001.3
Кунавин,
И. А. Савлаева,
Северо-Осетинский государственный университет
Хетагурова, г. Владикавказ, Россия
В статье на основе функционального подхода исследуются лексические средства выражения начала действия
в романе М. А.
Булгакова «Мастер и Маргарита», анализируются различные подходы к изучению семантической
категории фазовости, компонентом которой является начинательность. Раскрывается сущность начинатель
ности, проводится различие между начинательными фазами и начинательными нефазовыми глаголами. Семан
тическая категория фазовости, являясь неотъемлемым компонентом семантической категории аспектуально
сти, занимающей по отношению к первой вершинное положение, тесно взаимодействует со смежными семанти
ческими категориями в составе категории аспектуальности – кратностью, длительностью, лимитативностью,
перфектностью, а также временной локализованностью; в статье исследуются аспекты такого взаимодей
ствия, выявляются сочетаемостные, стилистические и другие различия между различными начинательными слу
жебными и полуслужебными глаголами.
Ключевые слова:
фазовость, аспектуальность, детерминация, ингрессивное значение, интенсивность, ите
ративность, актант, эллипсис.
Введение
. Начинательность занимает доминирующее положение среди других значений фазовости,
под которой понимается выделение одной из фаз протеканий процесса. Помимо указанных средств
выражения начала действия в русском языке используются также лексико-грамматические, граммати
ческие и контекстуальные средства, однако именно лексические средства наиболее употребительны в
указанной функции.
Статья выполнена в русле требований функциональной грамматики А. В.
Бондарко, ключевым мо
ментом в которой является понятие функционально-семантического поля – условного языкового про
странства, интегрирующего в себе разноуровневые языковые средства в рамках выражения значений
единой семантической категории. Таким образом, исследование относится к области ономасиологиче
ской грамматики, следующей двум основным принципам: 1) содержание информации первично по от
ношению к семантике синтаксической организации высказывания, 2) ономасиологическому описанию
языковой системы должно предшествовать ее полное семасиологическое описание.
Обзор литературы. Методы.
Фазовость является неотъемлемой характеристикой процесса, деля
щегося в ходе своего осуществления на этапы. Традиционно течение процесса представляется трех
частным. В нем выделяются начало, продолжение и конец. В.А.
Плунгян, помимо указанных трех фаз,
выделяет также понятие нулевой фазы, тем самым придавая более системный характер анализируемо
му явлению
В. П.
Недялков в качестве дополнительной к указанным фазам вводит прединхоативность [6,
. 182].
Совершенно нестандартный подход к категории фазовости выдвигает О. М.
Соколов и его последо
ватели, определяющие фазовость «не как выделение одной из фаз в течение процесса, а как отношение
процесса к его началу, завершению или повторяемости» [12,
. 92; 9; 10; 11]. Указанная точка зрения
не может быть принята, поскольку она пересматривает значение самой фазы и выводит фазовость за
пределы одной лексемы.
Начинательность является наиболее характерным компонентом фазовости. Понятие фазовости, по
мнению некоторых ученых, тесно связано с аспектуальностью [
]. Однако Ю. С.
Маслов рассуждает
по этому вопросу иначе [
, с. 18],
не выделяя «параметр фазисной детерминации» в особый признак.
Аспектуальность включает в себя целый комплекс значений, ориентированный на внутренний предел
действий. Она представляет собой семантический категориальный признак, «характер протекания и
распределения действия во времени» [
с.
105]. Аспектуальные значения характеризуют прежде всего
глагол-сказуемое , но зачастую выходят за его пределы. В таком случае можно говорить об аспектуальной
характеристике целого высказывания.
А. В.
Бондарко включает в аспектуальность следующие характеристики: протекание и распределе
ние действия во времени, ограниченность/неограниченность пределом, кратность, длительность, вы
деление той или иной фазы действия [4, с. 116–200], т. е. изучаемая нами в данной работе фазовость.
Следовательно, фазовость представляет собой один из компонентов фазовой (фазисной) детерми
нации качественной аспектуальности «Эта детерминация есть выделение одной из фаз в протекании
действия или состояния – начальной, срединной или конечной. Выделение конечной фазы действия
практически часто сливается со значением предела или приближением к пределу (например, в рус.
дочитывает
). Выделение срединной фазы, рассмотрение действия, соответственно сливается со значе
нием недостигнутости предела, незавершенности. Только выделение начальной фазы действия или со
стояния дает более самостоятельное значение – ингрессивное (инцептивное), широко представленное в
самых различных языках» [5, с. 18].
Исходя из изложенных теоретических положений, мы предпринимаем попытку исследовать фазо
вые значения, которые, присоединяясь к значениям предикатных, прежде всего глагольных лексем, «ха
рактеризуют этапы протекающего во времени действия» [13, с. 3–23].
Данная статья ориентирована на функциональный метод исследования. Это обусловлено, во-пер
вых, тем, что в структурной традиционной грамматике фазовые значения русского глагола описаны до
статочно подробно, а во-вторых, тем, что семантическая структура языка в настоящее время достаточно
полно описана лишь на уровне лексики. «Что же касается семантики словообразовательных систем, а
также систем морфологии и синтаксиса, то эта семантика полно и глубоко не описана» [3, с.
140], не
смотря на то, что проблеме отдельных значений фазовости со стороны исследователей уделялось опре
деленное внимание: Ю.
Апресян, В.
Богданов, Л.
Бирюлин, Ю.
Храковский.
Результаты и обсуждение
. Фазисные значения системны, в этой системе исходным и простейшим
представляется значение «начинать». Значение «переставать» трактуется Ю.Д.
Апресяном как «начи
нать не», а значение «продолжать» как «не переставать», т.е. «не начинать не» [2, с.27]. Отсюда следует,
что сема «начинать» входит во все фазовые значения.
В исследуемом романе М. А.
Булгакова выделяется группа частиц и строевых фазовых глаголов, вы
ражающих значение начала самостоятельно и совместно с сопутствующими значениями (внезапности,
интенсивности, неоднократности и т. п.). Глаголы, обозначающие начало действия, образуют конструк
ции двух типов. В первом типе позицию подлежащего замещает предметное имя субъекта действия, а в
конструкциях второго типа – предикатное имя действия.
Среди начинательных глаголов в качестве основного выступает глагол «начать», выражающий лишь
начинательное значение. С ним могут сочетаться как глагольные, так и именные предикаты, выража
ющие локализованное во времени длительное действие. Данные конструкции и предикаты с глаголом
«начать» функционируют преимущественно в форме инфинитива несовершенного вида, намного реже
в форме имени, обычно отглагольного, и замещают позицию дополнения. В данной конструкции нет
каких-либо ограничений относительно семантики имен объектов и субъектов. Фактически все фор
мы глагольной парадигмы «начать» обладают начинательным значением, а сам глагол без каких-либо
ограничений функционирует в разнообразных синтаксических конструкциях и свободно сочетается с
каузативными, модальными и другими глаголами: «Поэт и шагу прибавлял, и рысцой
начинал бежать
толкая прохожих…» [1, с. 54–55] (далее указывается только страница настоящего издания); «Иван Ни
колаевич
начал плавать
в пахнущей нефтью черной воде…» (с. 56–57); «В партере зашевелились,
начали привставать
…» (с. 123); «Другая же (когорта) должна быть сейчас же отправлена на Лысую
Гору и
начинать оцепление
немедленно» (с. 37). Лексема «начать», как и иные фазисные глаголы, се
мантически одновалентна, а синтаксически двухвалентна. В первом случае данный глагол сочетается с
именем – подлежащим, а во втором – с предикативным существительным или инфинитивом.
По справедливому замечанию Ю. Д.
Апресяна, глагол «начать» сочетаясь с безличным глаголом,
сам становится безличным [2, с. 91].
Указанный глагол выступает в качестве служебного и является наиболее употребительным по срав
нению с другими начинательными глаголами, почти всегда он может быть использован вместо других
начинательных глаголов, конфиксов, приставок, частиц, не меняя смысла высказывания.
В предложениях с глаголом «начать» наиболее часто передается начало актуального единичного
действия: «…Иван, первоначально запинаясь и робея, а потом осмелев,
начал рассказывать
вчераш
нюю историю на Патриарших прудах» (с. 134); «Кот
начал шаркать
задней лапой, передней, и в то же
время выделывая какие-то жесты…» (с. 127); «…а артисты без церемоний
начали высовываться
из
кулис» (с. 124); «Он еще раз и еще раз
начал ворчать
и тихонько ругаться» (с. 96–97).
В подобной конструкции может выражаться также начало неактуального итеративно выражающего
ся действия: «И вот два года тому назад… из этой квартиры люди
начали
бесследно
исчезать
Кроме того, может обозначиться начало изменения степени интенсивности актуально происходя
щего действия: «Я вынул из ящика стола тяжелые списки романа и черновые тетради и
начал быстро
бросать
их в огонь» (с. 146).
В том случае, когда глагол «начать» употреблен в форме несовершенного вида, в синтаксическом
построении обозначается начало начальной фазы действия, ее растянутость: «Потом у случайного по
сетителя Грибоедова
начинали разбегаться
глаза от надписей…» (с. 59).
Глагол в форме несовершенного вида нередко в исследуемом романе обозначает начало повторя
ющегося действия: «За десять минут я садился к оконцу и
начинал прислушиваться,
не стукнет ли
ветхая калитка» (с. 140) – в данном случае речь идет о повторении попытки совершить действие.
Активная конструкция с глаголом «начать» и предикатным именем в роли прямого дополнения кор
релирует с пассивной конструкцией с предикатным именем позиции подлежащего, а имя субъекта либо
занимает позицию агентивного дополнения, либо вообще отсутствует в предложении: «Я
начал
работу
утром» – «Работа
была начата
мною утром». Такие обороты речи чрезвычайно редки, в анализируе
мых материалах не встретились.
Если инфинитив обозначает действие, которое легко опознается по контексту, то такой инфинитив
может быть опущен: «Браво! – вскричал Фагот, – приветствую первую посетительницу! Бегемот, крес
Начнем (примерять)
с обуви, мадам» (с. 128).
Что касается глагола «стать», то по своей семантике и семантической сочетаемости он близок гла
голу «начать», но сильно уступает ему по частотности использования. Он может сочетаться с инфини
тивами любых глаголов, транслирующих локализованное во времени действие. В таких предложениях
отсутствуют ограничения относительно семантики имен объектов и субъектов: «…однако, послушав
стал смягчаться
» (с. 28); «Тут его
стали беспокоить
два соображения…».
В предложении с глаголом «стало», как и в предложении с глаголом «начать», выражается начало
актуального единичного действия: «девица с изуродованной шеей то появлялась, то исчезала и дошла
до того, что уже полностью
стала тарахтеть
по-французски» (с. 128); начало интерпретационного
действия: «Впрочем, теперь мы больше расставались, чем раньше. Она
стала уходить
гулять» (с.
начало изменения степени интенсивности действия: «Так, например, я очень сильно
стал бояться
тем
ноты» (с.145); начало изучаемого действия: «Он давно уже
стал курить
Вместе с тем по своим формальным признакам глагол «стать» отличается от глагола «начать», по
скольку не сочетается с предикатным именем и не образует пассивной конструкции. В конструкции с
инфинитивом не используется форма несовершенного вида глагола «стать».
Начинательную семантику глагол «стать» регулярно передает лишь в форме прошедшего времени
изъявительного наклонения при отсутствии отрицания. В случае использования отрицания начинатель
ное значение сохраняется только в контексте иных глагольных форм, имеющих данное значение: «Он
не заспорил и не стал торговаться». Если же в контексте таких форм нет, то глагол «стать» выражает,
наряду с начинательным значением, и модальное, близкое к значению глагола «пожелать»: «
И слушать
не стану
– зашептал в самое ухо Коровьев» (с. 101).
Сослагательное наклонение выражает начинательное значение наряду с модальным: «
Стал бы
я
руками
Глагол «приступить» означает начало заранее планируемого действия, оцениваемого как продол
жительное. С этим глаголом сочетаются глагольные и неглагольные предикаты, выражающие локали
зованное во времени длительное и контролируемое действие, а позицию подлежащего в конструкции
занимают агентивные имена. Предикатные актанты почти исключительно выступают в форме имени
в дательном падеже с предлогом «к»: «Тогда потрудитесь
приступить,
– сказал Азазелло...» (с. 231);
«Затем она
приступила
к дальнейшему погрому» (с. 231).
В предложениях с лексемой «приступить» не употребляются частицы «неожиданно», «вдруг», «вне
запно», что подтверждает мысль о том, что в этой конструкции обозначается начало ранее заплани
рованного действия. В том случае когда предикат обозначает действие, очевидное из контекста, то он
может опускаться.
Глагол «приняться» обозначает начало планируемого и, следовательно, активного, контролируемого
действия. Предикатные актанты выступают либо в форме инфинитива, либо в форме имени в вин. пад.
с предлогом «за»: «Она
принялась нырять
между проводами» (с. 229); «Маргарита тут же
кухню»
Предикатные отглагольные имена могут быть заменены соотносительными инфинитивами: «при
нялся за лечение» – «принялся лечить». Вместе с тем инфинитивы не всегда могут заменяться отгла
гольными именами, поскольку они образуются нерегулярно, а их употребление ограничено стилисти
чески. Данный факт важно учитывать в процессе истолкования тех случаев, когда в предложениях с
глаголом «приняться» используются предметные, а не предикатные актанты.
Конструкцию с предметным актантом не следует квалифицировать как эллиптическую с пропущен
ным предикатным актантом; поскольку в многочисленных конкретных примерах по причине грамма
тических и стилистических запретов невозможно восстановить «пропущенный» предикатный актант,
то вряд ли в данном случае можно говорить об эллипсисе в синтаксической структуре предложения.
Предикатному имени в семантической структуре предложения соответствует его отсутствие в синтак
сической структуре в силу различных ограничений на образование и употребление отглагольных имен.
Начало интенсивно совершающегося агентивного действия выражается в конструкциях с глаголом
«пуститься». Предикатные актанты в таком случае выступают либо в форме инфинитива (пустился бе
жать), либо в форме вин. пад. ед. и мн. ч. имени с предлогом «в» (пустился в бега). Наиболее обычны в
этой конструкции предикаты движения: «Глухарев
пустился
пляс
с поэтессой Тамарой Полумесяц...»
В конструкциях с глаголом «броситься» также обозначается начало интенсивно совершающегося
агентивного действия. Предикатный актант в таком случае выступает либо в форме инфинитива, либо
в форме имени в вин. пад. с предлогом «в»: «Сперва она
меня
целовать
, затем хриплым
голосом и стуча рукою по столу, сказала, что она отравит Латунского» (с. 144).
Следует заметить, что предикатное отглагольное имя фактически легко может быть заменено соот
носительным инфинитивом, однако обратное возможно не всегда, поскольку не всякому инфинитиву
соответствует стилистически и грамматически приемлемое отглагольное имя.
По формальным и семантическим свойствам исследованной конструкции вполне соответствует
конструкция с глаголом «кинуться», которую можно оценить как абсолютный синоним: «Счастливые
солдаты
кинулись бежать
с холма, надевая шлемы» (с. 180); «...(старик) подбежал к двери, отстегнул
пуговку, открыл дверь и
кинулся бежать
по темному коридору» (с. 157); «Африканец
кинулся
подбирать
осколки и
затирать
лужу, но прокуратор махнул ему рукой, и раб убежал» (с. 291).
В. С.
Храковский полагает, что конструкции с глаголом «кинуться» встречаются в текстах реже, чем
обороты с глаголом
«броситься»
[2, с. 91].
Однако нашим материалом это мнение не подтверждается.
Конструкции с обоими глаголами одинаково редки.
Еще более редки конструкции с глаголом «пойти», обозначающим начало интенсивно совершающе
гося действия. С ним сочетаются инфинитивы глаголов, выражающих локализованное во времени дли
тельное действие; исключение представляют собой глаголы однонаправленного действия («и пошли
скрипеть двери», «и пошли гулять с одного стола на другой»).
В том случае если вместо инфинитива выступает предикативное имя, то речь должна идти о фразе
ологизме (
Дело пошло на поправку
). Конструкция с глаголом «пойти» часто обозначает начало такого
действия, которое является следствием предшествующего действия.
У анализируемого глагола нет формы несовершенного вида, и, следовательно, он может употре
бляться только в прошедшем и будущем времени.
Конструкции с глаголом «повадиться», обозначающие начало такого повторяющегося агентивного
действия, к которому отрицательно относится субъект речи, носят ярко выраженный разговорный ха
рактер. Предикатные актанты выступают в форме инфинитива (повадился ездить).
У глагола «повадиться» нет формы несов. вида, поэтому он может употребляться только в форме
прошедшего и будущего времени.
Инфинитив глагола движения может быть опущен, если из контекста ясно, что речь идет о движении
к какому-либо участнику ситуации.
Глагол «повадиться» в форме изъявительного наклонения не употребляется с отрицанием, посколь
ку обозначает отрицательное отношение к повторяющемуся действию.
И по своей стилистической функции, и по частотности употребления к глаголу «повадиться» близок
глагол «заладить». В конструкции с этим глаголом обозначается начало такого длительного действия,
которое оценивается субъектом речи как нежелательное. Предикатный актант выступает в форме ин
финитива: «Ну вот – заладил
шептать
Коровьев Маргарите и в то же время кричать кому-то» (с. 261).
В конструкциях с глаголом «затеять» обозначается начало активного действия. Предикатный актант
выступает в винительном падеже имени: «Он затеял бесполезный спор».
Предикатный актант может выступать и в форме инфинитива несов. вида: «Он затеял писать сочи
нение». В этом случае конструкция имеет два истолкования: глагол «затеять» либо обозначает начало
действия, либо имеет модальное значение, близкое к значению глагола «задумать». При втором истол
ковании инфинитив можно заменить формой сов. вида. Поскольку в анализируемом романе подобная
конструкция не встретилась, приводим пример из басни Крылова «Лягушка и Вол»: «Лягушка, на лугу
увидевши Вола,
Затеяла
в дородстве с ним
Активной конструкции с глаголом «затеять» и предикатным именем в позиции дополнения соответ
ствует соотносительная пассивная конструкция.
Форма несовершенного вида глагола «затеять» в форме прошедшего времени обозначает начало
действия, а в форме настоящего времени обозначает либо начало актуального действия, либо имеет
модальное значение.
Лексическим средством выражения начала действия могут служить также частицы «давай», «и ну»,
«и», «а», которые в подобных случаях по своим семантическим и формальным свойствам сближаются
с начинательными глаголами. В конструкциях с названными частицами обозначается начало и агентив
ного, единичного, актуального, интенсивного действия, которое относится к плану прошедшего вре
мени. Предикатный актант в этих конструкциях выступает в форме инфинитива. В наших материалах
такие примеры не встретились, поэтому приводим пример из названной выше басни И. А.
Крылова:
«Она завистлива была.
И ну топорщиться, пыхтеть и надуваться
Итак, семантическая категория фазовости предполагает выделение трех фаз в осуществлении дей
ствия процесса или состояния: начала, продолжения, прекращения. При этом значение «начинать» яв
ляется компонентом значений «продолжать» и «переставать».
Заключение
. В исследованном романе наиболее употребительным в выражении начинательного
значения является глагол «начать», манифестирующий как актуальную, так и неактуальную начина
тельность. При этом значение начинательности тесно взаимодействует со значениями интенсивности,
итеративности, внезапности. Последнее наиболее ярко передается глаголами «пуститься», «кинуться»,
«броситься». Глагол «стать» близок по своему значению к глаголу «начать», но употребляется значи
тельно реже и отличается от него формальными свойствами, а также модальными оттенками.
Частое взаимодействие категории фазовости в романе с категорией интенсивности объясняется
стремлением М. А.
Булгакова к гротеску, основанному на превышении в описываемом событии нормы,
что является основной характеристикой интенсивности.
Список литературы
Булгаков М. А.
Мастер и Маргарита // Михаил Булгаков. Избранное. – М.: Художественная лите
ратура, 1988. – 480 с.
Апресян Ю. Д.
Нетривиальные семантические признаки и правила выбора значений. – Калинин
Березин Ф. М., Головин Б. Н.
Общее языкознание. – М.: Просвещение, 1972. – 416 с.
Бондарко А. В.
Принципы функциональной грамматики и вопросы аспектологии. – Л.: Наука,
Маслов Ю. С.
К основаниям сопоставительной аспектологии // Вопросы сопоставительной аспек
тологии. – Л., 1978. – С. 4–44.
Недялков В. П.
Начинательность и средство ее выражения в языках разных типов // Теория функ
циональной грамматики. Введение. Аспектуальность. Временная локализованность. Таксис. – Л.: Нау
ка, 1987. – С. 180–195.
Пешковский А. М.
Русский синтаксис в научном освещении. – М.: Просвещение, 1956. – 586 с.
Плунгян В. А.
Введение в грамматическую семантику. – М.: РГГУ, 2011. – С. 416–422.
Соколов О. М.
Основы имплицитной морфологии русского языка. – М.: Изд-во УДН, 1997. – 202 с.
Соколов О. М.
Семантика категории фазовости в русском языке // Известие АН СССР. Отделение
литературы и языка. – 1988. – Т. 47, № 6. – С. 539–549.
11.
Титаренко Е. Я.
Имплицитная категория фазовости в русском языке // Коммуникативные иссле
дования. – 2016. – № 1 (7). – С. 92–97.
Титаренко Е. Я.
Категория фазовости и вид русского глагола. – Симферополь: Изд-во Симферо
польск. гос. ун-та, 2011. – 368 с.
Храковский В. С.
Некоторые проблемы универсально-типологической характеристики аспекту
альных значений // Уч. зап. Тартуского гос. ун-та. – Тарту, 1980. – № 537. – С. 3–23.
Кунавин Борис Всеволодович,
доктор филологических наук, профессор кафедры русского языка
Северо-Осетинского государственного университета им.
Хетагурова, г.
Владикавказ, Россия;
Савлаева Иден Алановна,
магистрант 2-го курса факультета русской филологии Северо-
Осетинского государственного университет им.
Хетагурова, г.
Владикавказ, Россия
Boris V. Kunavin,
Iden A. Savlaeva,
Khetagurov, Vladikavkaz, Russia
This paper presents the analysis of lexical means of expression of the beginning of action in the novel «Master and
Margarita» by M.A.
Bulgakov. The authors explore current and irrelevant inceptiveness, the interaction of inceptiveness
with the meanings of intensity, iteration, suddenness.
phase, aspectuality, determination, ingression meaning, intensity, iteration, actant, ellipsis.
1. Bulgakov
.The Master and Margarita // Mikhail Bulgakov. Favorites,
oscow: Hudojestvennaja
2. Apresyan Y. D. Netrivialnyje semanticheskije prisnaki i pravila vybora znachenij [Non-trivial semantic
3. Berezin F.
., Golovin B. N. Obcheje jazykoznanije [General linguistics],
oscow: Prosvechenije,
4. Bondarko A. V. Principy funkcionalnoj grammatiki i voprosy aspectologii [
rinciples of functional
grammar and questions of Aspectology], Leningrad: Nauka, 1983, 208 p.
5. Maslov Y. S.
he issues of the comparative Aspectology, Leningrad, 1978, pp. 4–44.
6. Nedyalkov V. P. Teorija funkcionalnoj grammatiki. Vwedenije. Aspektualnost. Vremennaja lokalisovan
nost. Taksis [
he theory of functional grammar. Insertion. Aspects. Temporal localization. Taksis], Leningrad:
7. Peshkovsky
. Russkij sintaksis v nauchnom osvechenii [Russian syntax in a scientiрc light],
8. Plungjan V. A. Vvedeniye v grammaticheskuyu semantiku [Introduction to grammatical semantics],
oscow: RGGU, 2011, pp. 416–422.
9. Sokolov
. Osnovy implicitnoj morfologii russkogo jazyka [
he basics of implicit morphology of the
oscow, UDN, 1997, 202 p.
10. Sokolov
. Proceedings USSR Academy of Sciences. The Department of literature and language,
11. Titarenko
12. Titarenko
. J. Kategorija fazovosti i vid russkogo glagola [Category phases and the form of the Russian
verb], Simferopol: Simferopol state University, 2011, 368 p.
13. Krakowski V. S. Scientiрc notes of Tartu state University, Tartu, 1980, № 537, pp. 3–23.
Boris V. Kunavin,
Doctor of Philology, Professor, the Chair of Russian Language Department, North-Os
Khetagurov, Vladikavkaz, e-mail:
Iden A. Savlaeva,
the second-year Master student of Russian Language Department, North-Ossetian State
Khetagurov, Vladikavkaz, e-mail:
Для цитирования:
Кунавин Б.В., Савлаева И.А.
Лексические средства выражения начала дей
ствия в современном русском языке (на материале романа М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита») //
Актуальные проблемы филологии и педагогической лингвистики. 2017. № 2. С. 139–145.
For citation:
Kunavin B.A., Savlaeva I.A. (2017).
Lexical means of expressing the beginning of action
in the modern Russian language (based on the novel by Mikhail Bulgakov «The Master and Margarita»)
Aktual’nye problemy рlologii i pedagogiceskoj lingvistiki,
УДК 81’373.611
аспирант, Донецкий национальный
университет, г. Донецк, ДНР
Статья посвящена исследованию аббревиатурных слов, в частности сложносокращенных. Обосновывается
необходимость объединения нескольких подходов для комплексного рассмотрения аббревиатур. Объединение оно
масиологического и полевого подходов к исследуемому материалу позволяет сформировать взгляд на то, каким
образом отражается в языке объективная реальность. Базируясь на полевой организации лексики, мы выделяем
в ней соответствующий пласт с предметным значением «строения», ономасиологический же подход позволяет
увидеть то, каким образом осуществляется акт номинации, как соотносятся сложносокращенные единицы и
обозначаемые ими реалии. В работе представлен ряд ономасиологических моделей, содержащих в своей структу
ре наименования строений. Предлагается новая комплексная единица словообразования – аббревиационно-онома
сиологическое поле. В рамках данного поля подвергается анализу лексика одной понятийной группы (строения) и
одной структуры. Такой подход позволяет проследить, каким образом классифицируются реалии в объективной
действительности и в языке.
Ключевые слова:
аббревиация, сложносокращенные слова, ономасиологическая модель, аббревиационно-оно
масиологическое поле.
Введение.
На современном этапе развития лингвистической мысли все большее внимание исследо
вателей уделяется рассмотрению и анализу крупных объединений языковых единиц. Такое стремление
обусловлено необходимостью наиболее подробно описать и охарактеризовать составляющие их едини
цы, как иерархически упорядоченные элементы концептосферы народа. Достаточно широкое распро
странение получил полевой подход к изучению языковых сущностей, который широко представлен в
работах современных лингвистов (И. М. Кобозевой, З. Д. Поповой, Г. С. Щура и др.).
Обзор литературы. Методы.
В Лингвистическом энциклопедическом словаре приводится следу
ющая дефиниция: «По́ле – совокупность языковых (главным образом лексических) единиц, объеди
нённых общностью содержания (иногда также общностью формальных показателей) и отражающих
понятийное, предметное или функциональное сходство обозначаемых явлений» [3]. Впервые данное
понятие было осмыслено в работах Й. Трира и Г. Ипсена. Полевая организация языкового материала
позволяет представить его в виде определенной системы, элементы которой объединены неким инте
гральным признаком – лексемой с обобщенным значением или «архилексемой».
Существует большое количество таких объединений, среди которых, помимо собственно семанти
ческих полей, выделяется ряд других: грамматические (В. Г. Адмони), парадигматические (У. Гуденаф,
Косериу), синтаксические (В. Порциг), грамматико-лексические (Е. В. Гулыга), функционально-се
мантические поля (А. В. Бондарко), морфосемантические (П. Гиро), ассоциативные (Ш. Балли) и т.
Несмотря на имеющиеся различия, их объединяет семантическая близость компонентов и наличие не
которых дополнительных общих характеристик.
Результаты и дискуссия.
Материалом нашего исследования послужили сложносокращенные слова
(ССС) с компонентом «дом». Специфика данных языковых единиц обусловила стремление объединить
полевой и ономасиологический подходы для их исследования. С точки зрения полевой организации,
безусловно, данные ССС можно объединить по наличию архисемы «дом/строение», однако такой под
ход представляется нам достаточно односторонним, не способным отразить специфику представленно
сти знаний в языковых структурах, подобных исследуемых нами (ССС). С другой же стороны, онома
сиологический подход позволяет определить, каким же образом соотносятся слова (в нашем случае
ССС) и определенные сущности, каким образом осуществляется сам процесс означивания: «Сгустки
смыслов, получая обозначение, группируются, и, напротив, при группировке смыслов в некие их пучки
автоматически учитываются знания, хранящиеся в памяти человека, о том, какие группировки смыслов
уже имеют в данном языке своё привычное обозначение и выражение. Смыслы «подводятся» под зна
комые обозначения, а если таковых не находится, для них создаются новые» [3, с. 115].
Рассматриваемый нами материал дает основание для выделения дополнительного класса взаимос
вязанных единиц. Все отобранные нами лексемы, помимо наличия тождественного компонента в со
ставе их значения и соотнесенности с определенной разновидностью внутри класса полнозначных слов
(ССС в классе имен существительных), обладают различной спецификой представленности концепту
альных знаний. На основании этих особенностей мы выделяем группу лексем, именуемую нами как
-ономасиологическое поле
. В названии отражены основные характеристики данного
объединения единиц языка. С одной стороны, обозначен ономасиологический подход к изучению явле
ний аббревиации, а с другой – обозначена полевая организация материала.
Исследования единиц, принадлежащих к одному аббревиационно-ономасиологическому полю, тре
бует описания того, как формируется ономасиологическая структура их значений. Представление об
ономасиологической структуре мы можем обнаружить в работах многих исследователей (М. Докулила,
Е. С. Кубряковой, Е. А. Селивановой, В. И. Теркулова и др.).
По мнению В. И. Теркулова, «классификация ономасиологических классов композитов включает в
себя три параметра:
а) общекатегориальное грамматическое значение номинативного комплекса;
б) лексико-семантическая группа одноструктурных единиц (ЛСГОЕ) в пределах одного лекси
ко-грамматического разряда с указанием общеязыковой лексико-семантической группы, в которую вхо
дит данная ЛСГОЕ, построенная на основе абсолютизации архисемы композита, отнесенной к тому
или иному когнитивному классу (структурно-семантическому типу концепта);
в) ономасиологическая модель номинатемы, включающая «ономасиологический базис» и «онома
сиологический признак» наименования» [5, с. 233].
В рамках нашего исследования, целью которого является обоснование существования новой струк
турно-системной единицы (аббревиационно-ономасиологического поля), наибольший интерес пред
ставляет ономасиологическая модель ССС. Под ономасиологической моделью мы понимаем «схему
формирования номинативных единиц и их реализаций – результатов, соответственно, языковой и рече
вой номинации» [2, с. 56].
Как было указано ранее, ономасиологическая структура слова включает в себя два основных ком
понента:
а) ономасиологический базис (ОБ), который, являясь родовым понятием, отсылает нас к определен
ному понятийному классу;
б) ономасиологический признак (ОП), характеризующий видовую соотнесённость референта вну
три обозначенного класса явлений.
ОБ и ОП сложного слова формируются на основе исходного словосочетания. Зачастую «ономасио
логический базис формируется на основе семантики главного слова исходного словосочетания, а при
знак – на основе семантики зависимой лексемы» [1, с. 139], однако рассматриваемые нами единицы
дают возможность говорить о существовании и других основ для формирования ОБ и ОП. Так, в лексе
ме детдом ОБ выступает наименование строения – дома, а ОП формируется на основе прилагательного
«детский», т.е. соотносит строение с определенной его функциональной разновидностью. В таких же
словах, как домохозяйка, домовладелец мы видим, что наименование строения включено в состав ОП,
а базисом в данном случае выступает значение лица.
Таким образом, анализируя словник нашей работы, мы обнаружили возможность реализации на
звания строения как в качестве ономасиологического базиса, так и в качестве ономасиологического
признака. В рассматриваемых нами сложных единицах название строения может реализовываться:
а) в ономасиологическом базисе:
ардом, детдом, домзак, домпросвет, дурдом, жилдом, журдом,
индом, исправдом, нардом, роддом;
б) в ономасиологическом признаке:
домовладелец, домовладелица, домком, домокомплект, домкон
тора, домомучительница, домоправитель, домработник, домработница, домострой, домотехника,
домохозяин, домохозяйка, домоуправляющий, домоуправление, управдом (домоуправ,
домуправ
Используя классификацию, предложенную В. И. Теркуловым, определим основные ономасиоло
гические модели, представленные в ССС аббревиационно-ономасиологического поля с доминантой
«строение».
Первая обширная группа объединяет ономасиологические модели, где наименование «строения»
реализовывается в рамках ОБ. Такие лексемы служат названиями объединений людей.
Модель с ОБ «учреждение», определяемым как «организация, созданная собственниками для осу
ществления управленческих, социально-культурных или иных функций некоммерческого характера»:
«учреждение + назначение», например,
ардом, детдом, домзак, домпросвет, дурдом, журдом,жил
дом, нардом, исправдом , роддом.
Вторая группа представлена ономасиологическими моделями, в которых доминантное значение аб
бревиационно-ономасиологического поля заключено в ОП:
Названия людей.
Модель с ОБ «статус субъекта», определяемым как «положение субъекта в системе межличностных
отношений, определяющее его права, обязанности и привилегии».
1. «статус + объект», которая указывает на статус субъекта по отношению к какому-либо объекту
реальности, например, д
омовладелец, домовладелица, домохозяин, домоправитель
2. «статус + место деятельности», например,
домохозяйка, домработник, домработница;
Модель с ОБ «должность», определяемая как «служебное место в учреждении или предприятии,
связанное с исполнением определенных обязанностей».
3. «должность + зона деятельности», где ономасиологический признак определяет распространен
ность полномочий должности, например,
домоуправляющий, управдом (домоуправ, домуправ)
Названия объединений людей.
4. «учреждение + место деятельности», например,
домоуправление, домком, домоконтора;
Предмет.
Модель с ОБ «предмет», т. е «всякое конкретное материальное явление, воспринимаемое органами
чувств как нечто существующее особо».
5. «предмет + назначение», например,
домокомплект, домотехника
Заключение.
Выявленные нами ономасиологические модели, представленные в ССС с компонен
том «дом», свидетельствуют о существенных различиях в представленности концептуальных знаний
внутри такого класса слов. В одних случаях доминантное значение «строения» реализовывается в рам
ках ОБ, в других же – в ОП. Таким образом, полученные результаты дают нам возможность для выде
ления новой структурно-системной единицы – аббревиационно-ономасиологического поля, объединен
ного доминантным значением.
Список литературы
Блюмина О. В.
Субстантивные композиты со значением процессуальности в русском языке: дис.
... канд. филол. наук: 10.02.02 / О. В. Блюмина/ Горл. гос. пед. ин-т иностр. яз. – Горловка, 2010. – 341 с.
Дьячок Н. В.
Типология ономасиологических признаков // Вестник ПГУ. Филологическая серия.
Кубрякова Е. С.
Номинативный аспект речевой деятельности. – М.: Наука, 1986. – 183 с.
4. Лингвистический энциклопедический словарь / науч.-ред. совет изд-ва «Сов. энцикл.»; Ин-т язы
кознания АН СССР; гл. ред. В. Н. Ярцева. – М.: Сов. энцикл., 1990. – 682 с.
Теркулов В. И.
Композиты русского языка в ономасиологическом аспекте: дис. … докn. филол.
наук: 10.02.02/ Теркулов В. И.; Горл. гос. пед. ин-т иностр. яз. – Горловка, 2008. – 472 с.
Лялюк Анна Александровна,
аспирант, Донецкий национальный университет, г. Донецк, ДНР.
Anna A. Lyalyuk,
Donetsk national university, Donetsk, DNR
The article is devoted to the study of abbreviated words, in particular, complex ones. The necessity of combining several
approaches for the complex consideration of abbreviations is substantiated. The combination of onomasiological and рeld
approaches to the material makes it possible to understand how the objective reality is re�ected in the language. Based
on the рeld organization of the vocabulary, we distinguish in it the appropriate stratum with the objective meaning of the
“structure”, onomasiological approach helps to see how correlated abbreviation word and realities. Onomasiological
models are presented in the work, containing in their structure the names of buildings. A new complex word-formation
unit is proposed - an abbreviation-onomasiological рeld. Within the framework of this рeld, the vocabulary of one concept
group (buildings) and one structure is analyzed. This approach allows us to trace how the realities are re�ected in the
language, in particular, in abbreviations
Key words:
abbreviation, abbreviation-onomasiological рeld, onomasiological model, onomasiological basis, onoma
1. Blumina O. V. Substantivnye compozity so znacheniem protsesual’nosti v russkom jazyke [
composites with the meaning of the process in Russian
2. Dyachok N. V. Tipologiya onomasiologicheskikh priznakov [
Typology of onomasiological signs
]. Vesnik
PGY. Filologicheskaya seriya [
3. Kubryakova E. S. Nominativnyy aspect rechevoy deyatel’nosti [
Nominative aspect of speech activity
4. Lingvisticheskiy Entsiklopedicheskiy Slovar’ [Linguistic Encyclopedic Dictionary] / Publishing house
“The Sovietskaya entsyklopediya”; Institute of Linguistics of the Academy of Sciences of the USSR; Ch. Ed.
V. N. Yartseva, Moskow, 1990, 682 p.
5. Terkulov V. I. Kompozity russkogo jazyka v onomasiologicheskom aspekte [
Composites of the Russian
Anna A. Lyalyuk,
Postgraduate student of the state educational institution of higher professional educa
tion «Donetsk National University», Donetsk, DNR, Russian Language Department, Donetsk, e-mail:
Для цитирования:
Лялюк А. А.
Ономасиологический и полевой подходы к изучению аббревиатур
ных слов // Актуальные проблемы филологии и педагогической лингвистики. 2017. № 2. С. 146–149.
For citation:
Lyalyuk A. A.(2017).
Onomasiological and рeld approaches to the study of abbreviory words.
Aktual’nye problemy рlologii i pedagogiceskoj lingvistiki,
УДК
811.161.1’42
Ю. В. Матова,
Саратовский государственный
университет им. Н. Г. Чернышевского
г. Саратов
Россия
В статье рассматривается одна из составляющих социальной метафорической макросистемы – метафо
ра трудовой деятельности. Анализ проводится на базе лексикографических источников, объектом исследования
выступают метафорические значения существительных, называющих лиц по трудовым действиям, в русском
и английском языках. Анализ лексикографических данных показывает, что наиболее часто областью цели ме
тафорической экспансии выступает семантическая сфера «Человек». Изучение антропоцентрических метафор
трудовой деятельности позволяет выявить регулярные модели метафоризации, характерные для русского и ан
глийского языков. Такие модели в некоторых случаях национально-специфичны, что объясняется культурными
различиями между носителями двух рассматриваемых языков. Однако в большинстве случаев метафорические
модели совпадают, что позволяет сделать вывод об универсальном, общечеловеческом характере некоторых се
мантических процессов.
Ключевые слова:
метафорическая модель; положительный / отрицательный прагматический компонент;
семантический компонент.
Введение.
Особое место в метафорической системе языка занимает социальная метафора,
поскольку продуктивность различного типа социальной лексики как источника метафоризации
не раз отмечалась в литературе [
1, с. 295–336; 2, с. 17–59; 4, с. 388–392; 5, с. 72, 92–93; 6, с. 94–99,
427–432; 8, с. 120].
Объектом настоящего исследования выступают зафиксированные в толковых
словарях метафорические значения имен существительных, обозначающих человека по профессии,
специальности, должности, трудовым действиям. Источником материала послужили «Новый словарь
русского языка» Т.
Ефремовой (издание 2000 года) и
(издание 2011 года).
Предмет исследования – регулярные модели метафоризации, направленной в семантическую сферу
«Человек».
Результаты и обсуждения.
Как показал наш анализ, метафорические значения имеют 6,8% русских
существительных, обозначающих трудовую деятельность (192 метафоры на 2812 существительных),
и 10,9% английских номинаций (152 метафоры на 1397 номинаций). На 192 производящих значения в
русском языке приходится 213 метафорических значений, в английском языке на 152 производящих –
233 метафорических значения. Метафорические значения в русском и английском языке распределяются
по нескольким семантическим сферам
(см. таблицу 1).
Таблица 1
Распределение метафорических значений по семантическим сферам
Семантическая сфера
Русский язык, %
Английский язык, %
1. Человек
2. Фауна
3. Флора
4. Артефакты
5. Неживая природа
6. Наука, искусство, культура
7. Абстракция
Как показывает таблица, подавляющее большинство метафорических переносов с номинаций лиц
по трудовым занятиям в обоих языках направлено на семантическую сферу «Человек». Как отмечает
Г.
Скляревская, «лексика, обозначающая людей по разнообразным характерным признакам, в про
цессе метафоризации не выходит за пределы «своей» сферы, здесь осуществляется только один регу
лярный тип переноса: ЧЕЛОВЕК → ЧЕЛОВЕК. Признак лица, наделенного какими-либо характерны
ми особенностями, переносится на другое лицо, характеризуя его» [5, с. 93]. Изучая социальную ме
тафорическую макросистему в диахронии, Л. В. Балашова также приходит к выводу, что «при форми
ровании переносных значений, как правило, не происходит решительной смены сферы «приложения»
метафоры: социальная метафора преимущественно функционирует внутри той же макросистемы» [1,
Более понятные и доступные характеристики работников, такие как внешний вид, трудовые функ
ции и особенности трудового поведения служат основой для метафор, описывающих более сложные
сферы – интеллектуальную, эмоциональную деятельность человека.
Анализ метафор трудовой деятельности, зафиксированных в словарях, показал, что при формиро
вании переносов наблюдается тенденция к образованию достаточно четко прослеживаемых моделей,
в основе которых лежит определенный способ восприятия и концептуализации мира, свойственный
представителям рассматриваемых культур. Выявленные метафорические модели могут быть характер
ны как для обоих языков, так и являться специфическими для русского или английского языка.
В обоих языках регулярно на основе лексем тематической группы «Искусство и творчество» об
разуются метафорические значения, дающие обобщенную характеристику личности, обладающей
творческим потенциалом, талантом, воображением и художественным вкусом. Переносы, связанные с
актуализацией родового признака лиц творческих занятий
– ‘творческая натура’, регулярно содержат
мелиоративный прагматический компонент, что доказывает положительное отношение носителей язы
ка к способности человека к творчеству. Например:
артист
– тот, кто, обладая высоким мастерством в каком-либо деле, виртуозно выполняет свою
работу;
ювелир
– тот, кто отличается умением искусно и тщательно выполнять свою работу;
(художник) – человек, демонстрирующий в своей работе качества, необходимые в искусстве,
художественное чутье и воображение;
(поэт) – человек с богатой фантазией и творческими способностями.
Более того, одно из имен Бога в христианстве представляет собой метафорическое употребление
номинации творческой профессии:
Творец,
Creator (творец)
Интересно, что, наряду с положительной оценкой творческих занятий, для русского языка харак
терна негативная оценка деятельности, в которой творческая инициатива отсутствует, предполагается
работа по готовым образцам, по шаблону. Например:
ремесленник
– тот, кто не вкладывает в свою работу творческой инициативы, действует по сложив
шемуся шаблону;
статист
– тот, кто играет в каком-либо деле незначительную роль и действует по указке других;
талмудист
– схоласт, начетчик, догматик.
Однако встречаем положительную оценку метафорических ЛСВ лексемы мастер, семантика исход
ного значения которой предполагает наличие соответствующей квалификации, а не творческого начала.
В метафорическом значении мастер – специалист, достигший высокого умения, мастерства, искусства
в какой-либо области.
В русском языке также находим значительное число переносов, мотивированных номинациями чи
новников. Такие метафоры используются для обозначения работников, отличающихся высокомерием,
излишним формализмом, хитростью. Например:
– тот, кто относится к своему делу с казенным равнодушием, формально; бюрократ;
стрекулист
– проныра, ловкач;
канцелярист
– работник учреждения, подчиняющий живое дело мелочам канцелярского делопроиз
водства, проявляющий в работе излишний формализм.
Интересно, что в английском языке метафору со сходным оценочным значением формирует номи
нация, заимствованная из русского языка:
– (уничиж.) чиновник, бюрократ в
Регулярность описанной метафорической модели основана на стереотипах мышления, свойствен
ных русской культуре. Г. Хофстеде относит Россию к культурам со значительной вертикальной дис
танцией, т. е. расстоянием между теми, кто наделен властью, и теми, кто ею не обладает [7, с. 65–109].
Этот параметр проявляется во взаимоотношениях членов общества: отношения основаны на подчи
нении старшим, статус ценится выше инициативности, органы власти мало открыты для граждан.
Существенный разрыв между власть имущими и теми, кто не обладает властью, отражается на негатив
ном восприятии правительства и руководства: «это “они”, вечный противник, которого надо опасаться
и от встречи с которым надо всячески уклоняться» [3, с. 5].
Несмотря на положительную оценку метафорических ЛСВ номинаций творческой деятельности,
пейоративный прагматический компонент в обоих языках включает переносы из тематической под
группы «Театр и цирк». При метафорическом переносе в сферу межличностных, социальных отноше
ний актуализация негативного оценочного компонента связана с такими признаками первичного ЛСВ,
как ‘несерьезность занятия’, ‘неестественность поведения’. Например:
актер
– тот, кто, притворяясь, рисуясь, старается казаться не таким, каков в действительности;
лицедей
– притворщик;
acrobat
(акробат) – человек, известный частой и резкой сменой взглядов и предпочтений;
(жонглер) – человек, манипулирующий данными, фактами с целью обмана.
Актеры и циркачи предстают перед зрителями в особой ипостаси: становятся как бы иными, не
равными самим себе, их поведение не соответствует действительности. В метафорических значениях
названные характеристики трансформируются в признаки
– ‘ложь, обман’, ‘неискренность’, ‘притвор
ство’ и др.
Наиболее последовательно отрицательная прагматическая оценка связана с метафорическими зна
чениями таких номинаций, в которых признаки ‘несерьезность’, ‘несоответствие действительности’,
‘обман’ входят в когнитивное ядро первичного ЛСВ. Например:
комедиант
– притворщик, лицемер;
фигляр
– позер, кривляка;
(клоун)
– грубый, неуклюжий, невежественный человек; мужлан;
contortionist (человек-змея, акробат)
– человек, искажающий, коверкающий значения фраз, мысли.
Регулярно положительную оценку содержат метафоры, образованные от первичных ЛСВ, именую
щих магов и чародеев. При переносе признак ‘наличие сверхъестественных способностей’ преобразу
ется в такие признаки, как ‘наличие таланта’, ‘выдающиеся, необычные способности’, ‘исключитель
ные качества’. Например:
кудесник
– тот, кто способен изумлять, восхищать своим высоким мастерством, своим искусством;
чародей
– тот, кто пленяет, очаровывает чем-либо;
– человек с необыкновенными способностями, влиянием или качествами;
wizard (волшебник)
– тот, кто демонстрирует выдающиеся способности в какой-либо сфере; эксперт.
В обоих языках отчетливо прослеживается тенденция к формированию метафор с негативной оцен
кой от существительных, именующих работников низкоквалифицированного труда. Низкая квалифи
кация и непрестижность деятельности в метафорах часто ассоциируются с низким социальным по
ложением, низкими интеллектуальными способностями, низким уровнем культуры. На первый план
выходит социальная оценка работника как личности. Например:
сапожник
– неумелый, неискусный в работе человек;
лапотник
– невежественный, некультурный, отсталый человек;
рshwife (торговка рыбой)
– грубая, сварливая женщина;
tinker (жестянщик)
– неумелый работник.
Особенно часто отрицательную оценку содержат метафоры, мотивированные номинациями работ
ников, выполняющих обязанности слуги, прислуги. Необходимость исполнять чужие поручения в ме
тафорах оценивается негативно, образуются переносные значения, называющие лиц, чье поведение
отличается раболепством, подхалимством, стремлением выслужиться. Как правило, такие метафоры
используются для характеристики людей с низкими нравами. Например:
лакей
– раболепствующий, угодничающий, выслуживающийся человек; подхалим;
холоп
– тот, кто пресмыкается перед кем-либо, кто готов на все из раболепия, низкопоклонства;
courtier (придворный)
– тот, кто ищет расположения в угодничающей манере;
�unkey (ливрейный лакей)
– подхалим, подлиза.
Как в русском, так и в английском языке номинации работников с низкой квалификацией могут ис
пользоваться для отрицательной характеристики работников, чья деятельность требует более высокого
уровня подготовки. Например:
– плохой художник;
коновал
– плохой, невежественный врач;
balladmonger (человек, пишущий баллады ради материальной выгоды)
– автор низкосортной поэзии;
scribe (писец)
– (шутл.) писатель, журналист.
Обоим языкам свойственно наличие пейоративного компонента в семантике переносных значений
лексем, называющих работников правоохранительных, карательных органов, специалистов мясозаго
товки. В процессе метафоризации актуализируются признаки ‘жестокий’, ‘безжалостный’, ‘деспотич
ный’. Регулярность названной модели обусловлена тем, что для человеческого сознания, независимо
от национальных различий, характерна негативная оценка любой деятельности, связанной с насилием.
Например:
живодер
– жестокий человек, мучитель;
палач
– притеснитель, губитель;
– человек, который разрушает, уничтожает, портит что-либо;
slave-driver (надсмотрщик над рабами)
– тот, кто заставляет других слишком много работать без
должного вознаграждения.
Регулярно номинации руководителей, лидеров, управляющих становятся источником метафор для
обозначения лиц, играющих ведущую роль в межличностных отношениях, политической, обществен
ной жизни. Причем такие метафоры могут содержать различные типы оценок: положительную, отри
цательную либо нейтральную. Например:
вождь
– идейный вдохновитель какого-либо направления в области науки, литературы, искусства;
закоперщик
– тот, кто затевает какое-либо дело; зачинщик;
architect (архитектор)
– любой разработчик, создатель;
chieftain (вождь)
– глава группы людей.
Для английского языка характерна тенденция к образованию метафорических устойчивых сочета
ний с номинациями работников для обозначения заболеваний, физических отклонений, которые наибо
лее типичны именно для представителей этой трудовой деятельности. Например:
athlete’s foot (нога атлета)
– грибковая инфекция, при которой трескается и шелушится кожа между
пальцами ног;
housemaid’s knee (колено горничной)
– воспаление сумки надколенника, особенно вследствие регу
лярного стояния на коленях на твердой поверхности.
Заключение.
Анализ лексикографического материала русского и английского языков показывает,
что с точки зрения семантики антропоцентрических метафор трудовой деятельности рассматриваемые
языки имеют больше общего, чем различного. Этим подтверждается универсальный характер некото
рых семантических процессов. Так, подавляющее большинство переносов в обоих языках осуществля
ется в семантическую сферу «Человек», т. е. номинации работников, как правило, используются для
метафорической номинации человека: его социальной, интеллектуальной деятельности.
Регулярные модели метафорического переноса в семантическую сферу «Человек» мотивированы
такими общечеловеческими чертами, как положительная оценка созидательной, творческой деятельно
сти и негативное отношение ко лжи, обману, насилию. Кроме того, в обоих языках положительная или
отрицательная оценка социальной, интеллектуальной деятельности человека регулярно ассоциируется
с уровнем квалификации работника, с представлением о престижности и непрестижности занятия.
Список литературы
Аникин Е. Е., Будаев
Э. В.,
Чудинов
А. П.
Архетипы и инновации в диахронической динамике
метафорических систем в политической коммуникации // Вестник Воронежского государственного
университета. Серия
Лингвистика
межкультурная
коммуникация
С. 5–11.
Балашова Л. В.
История русской метафоры: когнитивный аспект. –
, 2011. – 534 с.
Баранов А. Н, Караулов Ю. Н.
Русская политическая метафора (материалы к словарю). – М.,
Жельвис
Эти странные русские. – М., 2002. – 96 с.
Лакофф Дж., Джонсон М.
Метафоры, которыми мы живем // Теория метафоры. – М., 1990. –
Скляревская
Г. Н.
Метафора в системе языка. – М., 1993. – 152 с.
Степанов Ю. С.
Словарь русской культуры. – М., 1997. – 824 с.
Чудинов
А. П.
Динамика российской системы моделей политической метафоры // Актуальные
проблемы филологии и педагогической лингвистики. –
Hofstede G.
Culture’s Consequences: International Differences in Work-related Values. – Newbury Park,
Koller V.
Brothers in arms: Contradictory metaphors in contemporary marketing discourse // Confront
ing Metaphor in Use: An Applied Linguistic Approach. – Amsterdam/Philadelphia, 2008. – Pp. 103–126.
11.
Lakoff G.
Don’t Think Of An Elephant! Know Your Values and Frame the Debate. – Chelsea Green
Матова Юлия Вячеславовна,
ассистент кафедры романо-германской филологии и переводоведе
ния, Саратовский государственный университет им. Н. Г. Чернышевского, г. Саратов, Россия
Yuliya V. Matova,
Saratov, Russia
The article deals with one of the components of social metaphorical macro system – metaphor of work activities. The
analysis is lexicography-based, the object of the research are metaphorical meaning of nouns naming people by their work
activities in Russian and English. The lexicographic analysis shows that most frequently such metaphors are targeted at
“Human” semantic sphere. The study of anthropocentric metaphors of work activities allows to рnd out regular metaphor
ical models, typical of Russian and English. Such models are sometimes nationally speciрc, what is explained by cultural
differences between the two nations. But most of the models are similar, which helps to draw a conclusion about the univer
sal, panhuman character of some semantic processes.
1. Anikin E. E., Budaev E. V., Chudinov A. P. Arkhetipy i innovatsii v diakhronicheskoy dinamike meta
foricheskikh sistem v politicheskoy kommunikatsii [
Archetypes and innovations in historical dynamics of met
aphoric systems in political communication
] // Vestnik Voronezhskogo gosudarstvennogo universiteta. Seriya:
Lingvistika i mezhkul’turnaya kommunikatsiya, 2015, no 1, pp. 5–11.
2. Balashova L. V. Istorija russkoj metafory: kognitivnyj aspect [
History of Russian metaphor: Cognitive
], Saarbrücken, 2011, 534 p.
3. Baranov A. N., Karaulov Ju. N. Russkaja politicheskaja metafora (materialy k slovarju) [
Russian politi
], Moscow, 1991, 193 p.
4. Zhel’vis V. Jeti strannye russkie [
], Moscow, 2002, 96 p.
5. Lakoff G., Johnson M. Metaphors we live by // Teorija metafory, Moscow, 1990, pp. 387–416.
6. Skljarevskaja G. N. Metafora v sisteme jazyka [
Metaphor in the language system
], Moscow, 1993, 152 p.
7. Stepanov Ju. S. Slovar’ russkoj kul’tury [
Dictionary of Russian culture
], Moscow, 1997, 824 p.
8. Chudinov A. P. Dinamika rossijskoj sistemy modelej politicheskoj metafory [
The dynamics of the Rus
sian system of the models of the political metaphor
] // Aktual’nye problemy рlologii i pedagogicheskoj lingvis
9. Hofstede G. Culture’s Consequences: International Differences in Work-related Values, Newbury Park,
10. Koller V. Brothers in arms: Contradictory metaphors in contemporary marketing discourse // Confront
ing Metaphor in Use: An Applied Linguistic Approach, Amsterdam/Philadelphia, 2008, pp. 103–126.
11. Lakoff G. Don’t Think Of An Elephant! Know Your Values and Frame the Debate, Chelsea Green Pub
Yuliya V. Matova,
Assistant professor of the department of romano-germanic philology and translation
studies, N.G. Chernishevsky Saratov State University, Saratov.
Для цитирования:
Матова Ю. В.
Модели антропоцентрической метафоры у существительных
трудовой деятельности в русском и английском языках (на материале лексикографии) // Актуальные
проблемы филологии и педагогической лингвистики. 2017. № 2. С. 150–155.
For citation:
Matova Yu. V. (2017).
Models of anthropocentric metaphors formed by nouns of work ac
tivities in Russian and English (lexicography-based analysis).
Aktual’nye problemy рlologii i pedagogiceskoj
УДК
Гилянский университет,
г. Решт,
Исламская
еспублика Иран
Настоящая статья посвящена выявлению субпризнаков, уточняющих главные семантические направления
дифференциации глаголов в русском языке. В результате анализа были получены сведения о наличии разных типов
семантических субпризнаков, передающих информацию о темпе перемещения, размере шагов, наличии или отсут
ствии цели, физических недостатках и т.д. Объектом настоящей статьи выступают глаголы движения в русском
языке, отражающие движение субъекта по земле. Материал исследования отбирался из синтаксического словаря
Г.
Бабенко, являющегося принципиально новым лексикографическим изданием, так как в нем впервые в русской
лексикографии систематизированы семантические модели русских глагольных предложений, отражающие все
типовые ситуации процессуально-событийного мира: ситуации действия, конкретно-физической и социальной
деятельности, состояния, отношения и бытия. В качестве источника языкового материала нами также при
влекались толковые словари А. П. Евгеньевой, С. И. Ожегова, Д. Н. Ушакова, Т.
Ефремовой. Контекстуальный
анализ проводился на основании аутентичных контекстов, полученных из информационно-справочной системы
«Национальный корпус русского языка».
Ключевые слова:
признаки, субпризнаки, онтологические характеристики, глаголы перемещения, русский
Введение.
Движение как важнейшая характеристика окружающего мира издавна является объектом
научного исследования, на протяжении веков привлекая к себе внимание ученых. Исследования язы
ковых единиц, обозначающих движение, начатые еще в глубокой древности, продолжают оставаться
актуальными в современном языкознании, в особенности в когнитивной лингвистике. Ученых инте
ресуют разные аспекты репрезентации движения в языке, в частности то, как в разных языках обозна
чается перемещение в пространстве, какие стороны этого явления фиксируются в семантике языковых
единиц. Несмотря на большую работу, выполненную учеными в данном направлении, семантика этих
языковых единиц в лексике русского языка раскрыта недостаточно глубоко. Актуальность нашей рабо
ты определяется значимостью исследований для выявления закономерностей языковой репрезентации
результатов познавательной деятельности человека, раскрывающих разные возможности представле
ния человеческого знания о мире и тем самым высвечивающих сущностные характеристики осознания
важнейших категорий бытия, в том числе и ведущей категории движения. Актуальности исследования
способствует и направленность проводимого анализа на глубинные аспекты лексических значений.
Обзор литературы. Методы
. Являясь одним из важных объектов лингвистических изысканий, гла
голы перемещения (движения) анализируются в трудах многих авторов, как российских (Ю.
сян, Ф. Ю. Ахмадуллина, Г. А. Битехтина, З. У. Блягоз, В. В. Виноградов, Е. Ю. Владимирский,
Востоков, М. В. Всеволодова, В. Г. Гак, Н. И. Греч, А. А. Драгунов, А. А. Зализняк, Е. А. Земская,
Кронгауз, Е. С. Кубрякова, С. П. Лопушанская, Л. С. Муравьева, Г. П. Павский, Е. В. Падучева,
А. Шахматов, А. Н. Тихонов, А. Д. Шмелев, М. А. Шелякин, Е. С. Яковлева, Н. А. Янко-Триницкая,
Л. П. Юдина, Н. В. Дмитриева, Н. С. Дмитриева, Е. Н. Сметанина и др.), так и зарубежных (А. В. Иса
ченко, Л. Талми, Ч. Филлмор, Л. Ферм, А. А. Мадаени, Ш. Набати и др.).
В результате многочисленных семантических исследований глаголов движения в русском языке линг
висты пришли к единому мнению о разнообразии информации о характере перемещения в значениях
глаголов данной группы. По мнению лингвистов, в качестве ведущих семантических признаков глаголов
перемещения в русском языке выступают ‘направленность (идти) и ненаправленность’ (ходить) [1; 2; 3;
4], ‘способ’ [5; 6; 7], ‘среда’ [8; 9; 10; 11]
перемещения, в которой осуществляется перемещение (идти,
лететь, плыть и т. д.) и ‘наличие транспортного средства’ (ехать), а также ‘зависимость / независимость’
см. также [
Возникает, однако, закономерный вопрос о том, с какой полнотой представлена семантика данных
языковых единиц в русском языке данными семантическими признаками, с одной стороны, и насколько
обобщенная характеристика, содержащаяся в семантическом признаке, достаточна для исчерпывающе
го семантического описания глаголов данной группы – с другой. Полученный в результате нашей жиз
недеятельности опыт перемещения подсказывает, что способ перемещения может иметь самые разные
проявления, например, темп (быстрый, медленный и нормальный), манеру и др. Естественно поэтому
предположить, что, наряду с основными семантическими признаками, в значениях данных глаголов
содержатся и некоторые, не столь очевидные признаки, которые можно условно назвать «
субпризнака
», описывающими свойства и особенности перемещения. Языковые данные демонстрируют своими
семантическими свойствами правомерность постановки данного вопроса. Например, глаголы переме
щения типа хромать, ковылять репрезентируют перемещение, связанное с каким-л. физическим не
достатком, и актуализируют не столько сам физический недостаток, сколько характер перемещения,
являющийся следствием физического увечья, глагол рыскать обозначает перемещение ‘с какой-либо
целью’ и т. п.
Результаты и дискуссия
. Обращение к более детальному анализу семантики исследуемых глаго
лов в русском языке позволит нам выявить модификации семантических признаков – «субпризнаки»,
уточняющие главные семантические линии дифференциации данных лексических единиц. Их поиск и
составляет цель нашего исследования. Его организация и соответственно структура описания подска
заны онтологическими характеристиками перемещения.
К глаголам, отражающим перемещение субъекта по земле, можно отнести
идти – ходить, ехать
ездить, бежать – бегать, лезть – лазить, ползти – ползать, шагать, ступать, брести, шмыгать,
шнырять, шествовать, маршировать, бродить, блуждать, рыскать, прыгать, скользить, ковылять,
хромать, семенить, шаркать, колесить, гарцевать, скакать, гулять
(всего 30 единиц по словарю
Г.
Бабенко).
Как показывает анализ, эти глаголы, помимо вышеназванных онтологических характеристик пере
мещения, отражают и другие его параметры, которые носят характер субпризнаков названных ранее
семантических признаков данных глаголов, а именно:
1) темп перемещения: а) нормальный темп:
идти, ходить, ступать
; б) медленный темп:
брести
; в)
быстрый темп:
бежать, бегать
шмыгать, шнырять
2) характеристики шагов (размеренность, размер):
семенить
3) целенаправленность: а) наличие цели:
рыскать, гулять
; б) отсутствие цели:
бродить, блуждать
4) способ перемещения, обусловленный особыми социальными обстоятельствами:
шествовать,
маршировать
5) физический недостаток перемещающегося субъекта:
ковылять, хромать
6) полный отрыв от поверхности двух ног одновременно:
скакать
7) особый способ перемещения (лошади):
гарцевать
8) перемещение параллельно опоре:
лезть, лазить, ползти, ползать
9) ослабленное трение поверхностью опоры:
скользить
10) перемещение, сопровождающееся определенным звуком:
шаркать
11) наличие средства перемещения:
ехать, ездить, колесить.
Рассмотрим каждый из них в отдельности.
Одной из основных характеристик перемещения является ‘темп’. Информация о темпе перемеще
ния в явном или скрытом виде присутствует у большинства перечисленных нами глаголов. Темп пере
мещения образует градуальную шкалу с полюсами ‘быстрый темп’, ‘медленный темп’ и средней точкой
‘нормальный темп’ перемещения.
Такие глаголы, как
идти, ступать
обозначают обычный, нормальный темп перемещения. В дефи
ниции глагола может отсутствовать эксплицитное указание на темп, как это имеет место, например, в
идти – ходить
«двигаться, переступая ногами» [15],
ступать
– «передвигаться, делая шаги,
идти» [
16]. С этими глаголами связывается некий усредненный темп перемещения, который обусловли
вается физическими возможностями человека. Отклонения от этого темпа – его ускорение или замедле
ние – обычно обозначаются при помощи наречий:
идти, ступать быстро, медленно
Прохожему кричали, свистели, раздался даже выстрел, но он продолжал
идти медленно
, спо
койно, властно
[С. Липкин. Записки жильца (1962–1976)].
Надо было торопиться в театр, а
идти быстро
Николай Иванович не мог
[С. Пилявская.
Грустная книга (2000)].
Я обходил террасу вокруг церкви,
ступал медленно
, выжидая случая зажечь спичку за ветром,
как детский берет подкатился к моим ногам
[Б. В. Буткевич. О любви к жизни // «Новый дом», № 2,
Она сопровождала его:
быстро ступали
ее высокие сапожки, и все двигались, двигались руки,
то срывая листик с куста, то мимоходом поглаживая скалистую стену,
легкие, смеющиеся руки,
которые не знали покоя
[В. В. Набоков. Возвращение Чорба (1925)].
На темп перемещения могут указывать наречия способа перемещения, как в примере (5):
Он не старался приглушить свои шаги,
ступать
осторожно
, неслышно

звук его шагов раз
давался не громко, но отчетливо, разносимый по всему зданию эхом
[А. Мельник. Авторитет (2000)].
Очевидно, что в этом примере речь идет о более медленном темпе по сравнению с нормой. Для нас
важно, что применимость к глаголу и операторов, характеризующих перемещение как быстрое, и тех,
которые сообщают о медленном перемещении, свидетельствует о том, что семантика самого глагола
остается нейтральной по отношению к информации «медленно – быстро» (ср. [17, с. 79]).
Сема ‘быстрый темп’ является интегральной для бесприставочных глаголов перемещения
бежать,
бегать, шмыгать, шнырять, мчать
. Следует тем не менее отметить, что эти глаголы по-разному свя
заны с анализируемым нами компонентом. Так, глаголы
бежать
и
определяются как «усиленно
скорым движением, быстро перебирая ногами, перемещаться в каком-л. направлении (бежать) или в
разных направлениях (бегать)» [16]. Темп перемещения определяется здесь как быстрый только по
сравнению с нормальным темпом, обозначаемым глаголом
. Сами же глаголы допускают приме
нение операторов
медленно
Они и так
быстро бегают
вставил Художник для поддержки разговора
[М. Гиголашвили.
Чертово колесо (2007)].
Артем
медленно бежал
, старательно вглядываясь в вагоны и в то, что под ногами
[А. Лазарчук.
Там вдали, за рекой… (1986)].
Глаголы же
шнырять
и
со значением «часто и быстро ходить, торопливо пробегать взад
и вперед мимо кого-, чего-л.», «торопливо двигаться туда и сюда, в разных направлениях, сновать»
соответственно [16] не допускают применение оператора
медленно
. Перемещение, обозначаемое ими,
всегда осуществляется в быстром темпе (ср. *
медленно шнырял, шмыгал
Люди, как мыши, побежали по дворам,
в подъезды
[А. Кузнецов. Бабий яр (1965–1970)].
Они все время оглядывались
выбирая самые темные стороны улиц,
шныряли
в темные глухие
переулки
[В. Постников. Путешествие Карандаша и Самоделкина (1995)].
О том, что перемещение осуществляется медленным темпом, сообщает глагол
брести
: «идти мед
ленно или с трудом, едва передвигая ноги, плестись» [16]:
Каждый шаг давался с напряжением
и Васков
брел медленно
, приноравливаясь к маленькой
Гале Четвертак
[Б. Васильев. А зори здесь тихие (1969)].
Глагол
брести
также предполагает перемещение субъекта с трудом, при котором он еле передвигает
ноги, возможно, волочит их:
(11)
Однажды, около полудня, когда измученный тяжелыми переходами отряд Айли
с трудом брел
под отвесными лучами солнца, в передних рядах произошло замешательство, и они остановились
Артамонов. Донцы на Белом Ниле. Экспедиция Генерального штаба полковника Артамонова
в долину Белого Нила, рассказанная со слов лейб-гвардии Атаманского полка младшего урядника
Василия Архипова (1899)].
Любопытно, что, хотя темп перемещения является одной из самых важных характеристик глаголов,
в значениях некоторых глаголов в определенных ситуациях данный признак нейтрализуется. Например
глагол
семенить
, означающий «идти, ходить, делая частые, мелкие шаги» [18] и глагол
со
чением «идти размеренным шагом» [18] описывают такой способ осуществления ходьбы, который от
личается от стандартной, нормальной ходьбы. Семантика глагола
семенить
передает информацию о
маленьком размере шагов, именно этот семантический признак профилируется в контексте:
Они брели молча, словом не обмолвившись, и Шкалик
семенил
за ними, как послушная собачонка
[Ю. Дружников. Виза в позавчера (1968–1997)].
В семантике глагола
профилируется сам процесс ходьбы, ее элементы – отдельные шаги:
(13) …
хмурые мужики длинной хворостиной сердито стегали волов; а подле возов медленно
ли немецкие
солдаты и все жевали
[Б. Л. Горбатов. Непокоренные (1943)].
Как показывает семантический анализ, некоторые непереходные глаголы перемещения способны
сообщать, что перемещение осуществляется с какой-либо специальной целью, другие же, наоборот,
обозначают перемещение с отсутствием цели у субъекта. Семантический признак ‘наличие цели’ у
субъекта обозначают глаголы
рыскать
гулять
Глагол
рыскать
имеет следующее значение: «торопливо бегать в поисках чего-н.» [15]. В контекстах
с глаголом
рыскать
цель указывается эксплицитно (пример (14)), в то же время указание на отсутствие
цели при этом глаголе создает ощущение неграмматичности (ср.
бесцельно рыскать
Люди Ямбыха
рыскали
по городу несколько дней в поисках компромата и вроде бы ничего не
находили
[М. Елизаров. Библиотекарь (2007)].
Глагол
гулять
со значением «ходить, не торопясь, для отдыха, удовольствия; прогуливаться» [16] в
русском языке обозначает перемещение в разных направлениях с какой-л. целью, для прогулки:
Гуляли
по музею
не замечал времени, а сколько же незаметно минуло веков!
[Олег Павлов.
Асистолия // «Знамя», 2009].
В противоположность глаголам
рыскать, гулять,
глаголы
блуждать
«ходить, бродить без опреде
ленной цели и направления» [19],
бродить
предполагают сему ‘отсутствие цели’ перемещения. Вполне
естественно сочетание
бесцельно, без цели бродить
блуждать
и т. п.:
бродил бесцельно
по ярко освещенным комнатам и чувствовал себя несчастным
Кропоткин. Записки революционера(1902)].
Руки ее опустились; оторопелый, растерянный взгляд
блуждал без цели
[Н. Д. Ахшарумов.
Концы в воду (1872)].
Глаголы
бродить
и
блуждать
«часто подразумевают не совершенно бесцельное движение, а ха
отичное блуждание в поисках чего-л.» [17, с. 79], поэтому в соответствующих контекстах они могут
указывать и на цель перемещения:
бродил
по городу в поисках шести рублей
[С. Довлатов. Чемодан (1986)].
Еще одним субпризнаком, характеризующим перемещение, выражаемое с помощью непереходных
глаголов в русском языке, является ‘способ перемещения, обусловленный особыми социальными об
стоятельствами’. Он обнаруживается в семантике глаголов
маршировать
«идти маршем» [15]
, шество
вать
«идти, двигаться торжественно, важно» [15], которые, обладая семой ‘важность, торжественность
перемещения’, обозначают способ перемещения, обусловленный особыми социальными обстоятель
ствами, и часто употребляются в том случае, когда речь идет о торжественном марше и шествии. Для
глаголов
шествовать
маршировать
важна их направленность вперед:
Под зонтами
шествовали
императоры китайские и папы римские, короли французские и ма
гараджи бирманские
[Фридрих Малкин. Ни дождь мне не страшен, ни жара! // «Техника – молодежи»,
И немецкие солдаты будут так же победоносно
маршировать
по улицам Лондона, как они
маршируют сейчас по Парижу
[В. Кожевников. Щит и меч. Книга первая (1968)].
Среди непереходных глаголов перемещения в русском языке есть и такие, которые содержат суб
признак ‘физический недостаток’ и обозначают перемещение субъекта особым способом
обусловлен
ным этим недостатком. Таковы глаголы
хромать
ковылять
. Глагол
хромать
со значением «ходить,
ковыляя из-за укороченной или больной ноги» [16] репрезентирует асимметричную походку, возника
ющую либо из-за больной ноги (одной ноги), либо укороченной ноги:
Он приходил, сильно
хромая
на свою раненую ногу, спрашивал деловито
[Г. Я. Бакланов. Жизнь,
подаренная дважды (1999)].
Глагол
ковылять
, имеющий значение «идти, хромая, припадая на ногу или вперевалку» [16], указы
вает на неловкое перемещение субъекта вследствие физического недостатка, в результате чего возника
ет переваливающаяся походка.
Никита
ковылял
на больных ногах и молча, с пристальным вниманием, косился на спутника:
лицо странника казалось ему чуждым, чуждым и страшным в своей чуждости
[В. В. Вересаев.
Различия в способе перемещения могут предопределяться не только разным темпом, наличием /
отсутствием цели, физическими недостатками, но и типом осуществляемых действий. Так, обозначаемое
бесприставочными непереходными глаголами перемещение в русском языке может получать указание
на то, что оно осуществляется с полным отрывом от поверхности обеих ног одновременно. Такой тип
перемещения репрезентируют глаголы
скакать
Куда они направлялись, прыгали с парашютами, изнемогали на жаре
пробирались в гиблой
трясине
[Василь Быков. Болото (2001)].
Рыжевато-серые
кенгуру прыгали
, как кузнечики, и то и дело залезали мордой в сумку на жи
воте
[В. Песков. Белые сны].
За школою рос могучий, поцарапанный осколками дуб, на него мы забирались и поочередно,
навьюченные и увешанные оружием,
на землю с пятиметровой высоты, и
... [А. Азольский.
Диверсант // «Новый Мир», 2002].
Дети
борта прямо
воду
[Н. Н. Шпанов. Старая тетрадь (1935–1950)].
Прыгал вперед
по ходу, когда поезд уже сбавлял скорость, но до начала перрона: боялся
железнодорожных надсмотрщиков
[П. Сиркес. Труба исхода (1990–1999)].
Глагол
скакать
со значением «передвигаться, быстро бежать скачками; прыгать» [
15] указывает на
одновременный отрыв от опоры обеих ног с большой скоростью (скачками):
После темной звездной ночи наступило яркое, веселое утро. Снег таял на солнце, лошади
скакали
, и безразлично вправо и влево проходили новые разнообразные леса, поля, деревни
Н. Толстой. Война и мир. Том первый (1867–1869)].
Следует отметить, что этот глагол может описывать и перемещение человека на лошади в быстром
темпе. В этом случае глагол выступает как прямое обозначение способа перемещения субъекта на
лошади. Данное значение глагола
результат метонимии, поскольку скачет лошадь, а не сам человек:
скакали
на лошадях, преодолевали препятствия и рубили лозу, взмахивая длинными,
сверкающими на солнце шашками
[В. Войнович. Замысел (1999)].
Глагол
гарцевать
со значением «красиво и ловко ездить верхом» [
16] обозначает определенный спо
соб перемещения всадника на лошади. Это значение реализуется в примере (30). Однако, с нашей точки
зрения, как и в случае с глаголом
скакать
, здесь мы имеем дело с метонимией.
Этот глагол обозначает
в первую очередь ‘особый способ перемещения лошади’, об этом свидетельствует возможность
употребления данного глагола в контекстах типа (31). В этом примере описывается перемещение
лошади без уточнения информации о всаднике.
гарцевал
на перепуганном жеребце и хлестал кнутом Гайдука
[В. Бурлак. Хранители древних тайн (2001)].
Милицейских лошадей, видимо, не учили бегать на ипподроме – сколько их ни подстегивали, они,
не вникая в важность миссии,
гарцевали
ленивой рысью
[М. Подольская. Массовый побег. Работники
правоохранительных органов преследовали друг друга (2001) // «Известия», 2001.09.02].
Еще одним семантическим субпризнаком, уточняющим способ перемещения, является указание
опоры, относительно которой осуществляется перемещение. Так, глаголами
ползти – ползать
лезть
лазить
обозначается перемещение параллельно опоре. Такой вид перемещения занимает особое поло
жение среди различных типов перемещения человека и животных:
У неё там
ребёнок
по полу
ползает
[Булат Окуджава. Новенький как с иголочки (1962)].
Спивакова рвёт, он с трудом сползает с кровати, прыгает, как Маугли, на четвереньках, на
плече сидит отвратительный попугай, по кровати
ползает кошка
, периодически приходит мадам,
начинающая мять ему пятки
[Сати Спивакова. Не всё (2002)].
В значениях членов глагольной пары
лезть

лазить
«карабкаясь, взбираться, подниматься, проникать
куда-л.» [15] для действия ‘лазанья’ важна направленность вверх (взбираться) или вниз (опускаться):
лез
на гору
», но черт, по обыкновению, схватывал меня «за ногу» и не давал ничего, кроме
грошового заработка, противного канцелярского труда, жизни впроголодь
[Скиталец (С. Г. Петров),
Сквозь строй (1902)].
Лезли
с высоты Монблана и ничего не знали!
[В. А. Обручев. Плутония (1924)].
Помимо названных выше, в семантике непереходных глаголов передвижения в русском языке об
наруживаются такие субпризнаки, как ‘ослабленное трение с поверхностью опоры’, ‘перемещение, со
провождающееся определенным звуком’, и ‘форма траектории перемещения’. Первый из них присущ
глаголу
скользить
со значением «плавно двигаться по гладкой, скользкой поверхности» [15] и связан с
представлением о наличии при перемещении ослабленного трения с поверхностью опоры, при котором
ноги плавно движутся в стороны и расходятся:
скользили
по металлическим сиденьям откидных скамеек
[И. Грекова. На испытаниях (1967)].
В значении перемещения в русском языке могут выступать глаголы звучания, которые часто употре
бляются для обозначения перемещения, сопровождаемого каким-л. характерным звуком. Таков в нашем
материале глагол
шаркать
, обозначающий «производить шорох трением при ходьбе. Шорох туфлями»
[15]. Из его значения следует, что из-за большого трения обуви с землей производится шорох и звук при
ходьбе. Среда, в которой происходит перемещение субъекта, должна быть только земля, так как именно
она является необходимым условием для появления трения:
Муж, конечно, давным-давно дома, ворочается подле нее на супружеском одре или
шаркает
кухню хлебнуть кипяченой водички
[М. Бутов. Свобода // «Новый Мир», 1999].
Как отмечалось ранее, перемещение по земле тесно связано со средством перемещения, которому
в семантике непереходных глаголов перемещения по земле соответствует семантический компонент
‘средство перемещения’. Можно было бы ожидать, что и этот компонент в семантике глаголов переме
щения получит свое уточнение. Однако в отличие от указания на характер перемещения, сопровождае
мого, как было показано выше, рядом дополнительных модификаций, компонент ‘средство перемеще
ния’, присущий семантике глаголов
ехать

ездить
колесить
, не получает в самих значениях лексем
каких-либо уточнений. При необходимости такого уточнения используется предложная конструкция с
предлогом
. О
бозначаемое
глаголами
ехать – ездить перемещение
субъекта в зависимости от того,
в какой среде оно происходит – по суше или по воде, может получить уточнение в виде указания, с
помощью каких-либо транспортных средств (
на машине
), или с помощью животных (
на лошади
) оно
осуществляется:
Туда надо было
ехать на машине
40 километров
[И. А. Архипова. Музыка жизни (1996)].
Леса наши огромны, селенья редки; по Казанской губернии можно
ехать на лошади
две недели,
не встретив по дороге ни дома, ни человека
Движение человека с помощью транспортного средства (машина) в разных направлениях находит
выражение с помощью глагола
колесить
который употребляется в разговорной речи. Этот глагол в
словаре [16] обозначает «много ездить, разъезжать в разных направлениях»:
Кольцов вместе с Марией Остен
колесили
на
по области, над которой, как потом
писал Кольцов в своем очерке, …
[Б. Ефимов. Десять десятилетий (2000)].
Заключение.
Обобщая результаты проведенного анализа, необходимо еще раз подчеркнуть, что
непереходные глаголы, обозначающие перемещение субъекта по земле, в своей семантике наряду с
ведущим признаком перемещения содержат указания на разный характер перемещения, уточняющие:
1) темп перемещения: а) нормальный:
идти, ходить, ступать
; б) медленный:
брести
; в) быстрый:
бежать, бегать; шмыгать
шнырять
; 2) характеристики шагов (размеренность):
семенить, шагать
целенаправленность: а) наличие цели:
рыскать
; б) отсутствие цели:
бродить, блуждать
; 4) способ
перемещения, обусловленный особыми социальными обстоятельствами:
шествовать
маршировать
5) физический недостаток:
ковылять, хромать
; 6) перемещение параллельно опоре:
лезть, лазить,
ползти, ползать
; 7) ослабленное трение с поверхностью опоры
скользить
; 8) полный отрыв от поверхно
сти двух ног одновременно:
прыгать, скакать
; 9) особый вид перемещения лошади:
гарцевать
10)
ремещение, сопровождающееся определённым звуком:
шаркать
; 11)
наличие средства перемещения:
ехать, колесить
Таким образом, в русском языке наблюдается определенный выбор путей выражения того или
иного семантического признака, раскрывающего характер перемещения по земле и его средства в виде
семантического компонента лексического значения глагола перемещения или с помощью лексических
единиц, уточняющих семантику глагола перемещения в конструкции, т. е. в контексте словосочетания.
Уже из приведенного материала можно сделать заключение о некоторых тенденциях в выборе пути
выражения: характер перемещения предпочтительно выражается в лексической семантике глаголов,
в то время как информация о средствах перемещения актуализируется в основном в контексте, т. е. с
помощью сочетающихся с глаголами перемещения лексических средств.
Тем самым становится очевидным, что семантическая дифференциация глаголов как результат
уточнения характера обозначаемого ими перемещения по земле проходит в русском языке по разным
признакам, а само семантическое пространство перемещения даже на одном его участке предстает как
подсистема перекрещивающихся характеристик перемещения, отражающих богатство знания людей о
движении в пространстве.
Список литературы
Исаченко А. В.
Грамматический строй русского языка в сопоставлении со словацким: морфоло
– 2-е изд. – М.: Яз. слав. культуры: Кошелев, 2003. –
Лапинская И. П.
К характеристике парных глаголов движения в русском языке // Русский язык
в сопоставительном освещении: межвуз. науч. сб. / Сарат. гос. ун-т ; редкол.: С. П. Лопушанская (отв.
ред.) [и др.]. – Саратов, 1984. – С. 52–58.
Переход О. Б.
Глаголы движения и перемещения в белорусском и русском языках: дис. ... канд.
филол. наук: 10.02.02. – Минск, 1989. – 217 л.
Падучева Е. В.
Дейктические компоненты в семантике глаголов движения // Логический анализ
языка: семантика начала и конца: сб. ст. / Рос. акад. наук, Ин-т языкознания; отв. ред. Н. Д. Арутюнова.
Гак В. Г.
Сопоставительная лексикология: на материале французского и русского языков. – М.:
Междунар. отношения, 1977. – 264 с.
6. Теоретические проблемы русского синтаксиса: взаимодействие грамматики и словаря
Апресян [и др.]; Ин-т проблем передачи информации Рос. акад. наук, Ин-т рус. яз.; отв. ред.
Апресян. – М.: Яз. слав. культур, 2010. – 408 с.
Гак В. Г.
Беседы о французском слове: из сравнительной лексикологии французского и русского
языков. – М.: Междунар. отношения, 1966. – 334 с.
Юдин Л. П.
Идти или ходить?: глаголы движения в русском языке. – М.: Изд-во Моск. гос. ун-та,
Битехтина Г. А.
Система работы по теме «Глаголы движения» / Г. А. Битехтина, Л. П. Юдина. –
Ибрагимова В. Л.
Семантическое поле глаголов движения в современном русском языке: авто
реф. дис. ... канд. филол. наук: 10.02.01; Башк. гос. ун-т. – Уфа, 1975. – 25 с.
11. Большая Российская энциклопедия: в 30 т. / председатель науч. ред. совета Ю. С. Осипов, отв.
ред. С. Л. Кравец. – Т. 17: Лас-Тунас. – Ломонос. – М.: Большая Российская энциклопедия, 2011. – 783 с.
12. Книга о грамматике: русский язык как иностранный / А. В. Величко [и др.]; под ред.
Величко.
– 3-е изд., испр. и доп. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 2009. – 644 с.
Набати Ш.
Семантика русских базовых непереходных глаголов движения в сопоставлении с
персидскими коррелятами // Вест. МГЛУ. Сер. 1: Филология
Набати Ш.
Семантика русских базовых переходных глаголов движения в сопоставлении с их
персидскими коррелятами // Вест. МГЛУ. Сер. 1: Филология. – 2014. – № 2 (69). – С. 42–50.
Ожегов С. И.
Толковый словарь русского языка: 80000 слов и фразеол. выражений / С. И. Ожегов,
Н. Ю. Шведова. – 4-е изд., доп. – М.: Технологии, 2003. – 939 с.
16. Словарь русского языка: в 4 т. / Акад. наук СССР, Ин-т рус. яз. ; гл. ред. А. П. Евгеньевой. – 2-е
изд., испр. и доп. – М.: Рус. яз., 1981–1984. – 4 т.
Зализняк А. А.
Ключевые идеи русской языковой картины мира: [сб. ст.] / А. А. Зализняк,
Левонтина, А. Д. Шмелев. – М.: Яз. слав. культуры (А. Кошелев), 2005. – 540 с.
18. Толковый словарь русского языка: в 4 т. / редкол.: Д. Н. Ушаков (гл. ред.) [и др.]. – М.: Гос. изд-во
иностр. и нац. словарей, 1935–1940.
Ефремова Т. Ф.
Современный толковый словарь русского языка: в 3 т. – М.: АСТ: Астрель:
Харвест, 2006. – 3 т.
Русские глагольные предложения : эксперим. синтакс. слов / Л. Г. Бабенко [и др.]; под общ. ред.
Бабенко
Флинта
Наука
Набати Шахрам,
кандидат филологических наук, доцент, преподаватель Гилянского университета,
факультет литературы и гуманитарных наук, г. Решт, Исламская Республика Иран.
This article discusses the identiрcation of sub-signs that reрne the main semantic lines of verb differentiation in Russian
language. As a result of the analysis, information was obtained about the existence of different types of semantic sub-signs
of steps, the presence or absence of a goal, physical disabil
ities, etc. The object of this article are verbs of movement in Russian language, re�ecting the movement of the subject on
the ground. The material of the study was selected from the syntactic dictionary LG. Babenko, which is a fundamentally
new lexicographic publication, since for the рrst time in Russian lexicography semantic models of Russian verbal sentences
are systematized, re�ecting all the typical situations of the process-event world: situations of action, concrete physical and
social activities, states, attitudes and life. As a source of linguistic material we also engaged in explanatory dictionaries of
AP Evgenieva, S. I Ozhegov, D. N. Ushakov, T. F. Efremova. Contextual analysis was conducted on the basis of authentic
contexts derived from the information system “National Corpus of the Russian Language”.
1. Isachenko A. V. Grammaticheskij stroj russkogo jazyka v sopostavlenii so slovackim: morfologija:
1-2 [The grammatical structure of the Russian language in comparison with Slovak: morphology: vol. 1-2].
V. Isachenko, 2-e izd., M.: Jaz. slav. kultury: Koshelev, 2003, 570 s.
2. Lapinskaja I. P. K harakteristike parnyh glagolov dvizhenija v russkom jazyke [To the characteristic of
pair verbs of movement in Russian language] / I. P. Lapinskaja // Russkij jazyk v sopostavitelnom osveshhenii:
mezhvuz. nauch. sb. [Russian in Comparative Lighting]/ Sarat. gos. un-t ; redkol.: S. P. Lopushanskaja (otv.
red.) [i dr.], Saratov, 1984, S. 52–58.
3. Perehod O. B. Glagoly dvizhenija i peremeshhenija v belorusskom i russkom jazykah: diss. ... cand.
philol. nauk: 10.02.02 [Verbs of movement and moving in the Belarusian and Russian languages: the disserta
4. Paducheva E. V. Dejkticheskie komponenty v semantike glagolov dvizhenija [Deictic components in the
semantics of motion verbs] / E. V. Paducheva // Logicheskij analiz jazyka: semantika nachala i konca: sb. st.
[Logical analysis of the language: the semantics of the beginning and the end]/ Ros. akad. nauk, In-t jazyko
znanija; otv. red. N. D. Arutjunova, M., 2002, S. 121–136.
5. Gak V. G. Sopostavitelnaja leksikologija: na materiale francuzskogo i russkogo jazykov [Comparative
6. Teoreticheskie problemy russkogo sintaksisa: vzaimodejstvie grammatiki i slovarja [Theoretical prob
lems of Russian syntax: the interaction of grammar and vocabulary]/ Ju. D. Apresjan [i dr.]; In-t problem
peredachi informacii Ros. akad. nauk, In-t rus. jaz.; otv. red. Ju. D. Apresjan, M.: Jaz. slav. kul’tur, 2010, 408 s.
7. Gak V. G. Besedy o francuzskom slove: iz sravnitel’noj leksikologii francuzskogo i russkogo jazykov
[Conversations about the French word: from the comparative lexicology of the French and Russian languages]/
V. G. Gak, M.: Mezhdunar. otnoshenija, 1966, 334 s.
8. Judina L. P. Idti ili hodit’?: glagoly dvizhenija v russkom jazyke [To go or walk ?: verbs of movement in
Russian]/ L. P. Judina, M. : Izd-vo Mosk. gos. un-ta, 1985, 136 s.
9. Bitehtina G. A. Sistema raboty po teme «Glagoly dvizhenija» [System of work on the topic “Verbs of
motion”] / G. A. Bitehtina, L. P. Judina, M.: Rus. jaz., 1985, 161 s.
10. Ibragimova V. L. Semanticheskoe pole glagolov dvizhenija v sovremennom russkom jazyke [Semantic
рeld of motion verbs in modern Russian]: avtoref. diss. ... cand. philol. nauk: 10.02.01 / V. L. Ibragimova;
11. Bolshaja Rossijskaja jenciklopedija: in 30 v. [The Great Russian Encyclopedia: in 30 volumes] /
Predsedatel Nauch. Red. Soveta Ju. S. Osipov. Otv. Red. S. L. Kravec. V. 17, Las-Tunas. – Lomonos, M.:
Bol’shaja Rossijskaja jenciklopedija, 2011, 783 s.
12. Kniga o grammatike: russkij jazyk kak inostrannyj [A book on grammar: Russian as a foreign language]
A. V. Velichko [i dr.]; pod red. A. V. Velichko, 3-e izd., ispr. i dop., M.: Izd-vo Mosk. un-ta, 2009, 644 s.
13. Nabati Sh. Semantika russkih bazovyh neperehodnyh glagolov dvizhenija v sopostavlenii s persidskimi
korreljatami [Semantics of Russian basic intransitive verbs of motion in comparison with Persian correlates] /
Sh. Nabati // Vest. MGLU. Ser. 1, Filologija, 2013, № 5 (66), S. 27–40.
14. Nabati Sh. Semantika russkih bazovyh perehodnyh glagolov dvizhenija v sopostavlenii s ih persid
skimi korreljatami [Semantics of Russian basic transitive verbs of motion in comparison with their Persian
correlates] / Sh. Nabati // Vest. MGLU. Ser. 1, Filologija, 2014, № 2 (69), S. 42–50.
15. Ozhegov S. I. Tolkovyj slovar russkogo jazyka: 80 000 slov i frazeol. vyrazhenij [Explanatory dictio
nary of the Russian language: 80 000 words and phrases. Expressions] / S. I. Ozhegov, N. Ju. Shvedova, 4-e
izd., dop., M.: Tehnologii, 2003, 939 s.
16. Slovar russkogo jazyka: in 4 v. [Dictionary of the Russian language: in 4 volumes]/ Akad. nauk SSSR,
In-t rus. jaz.; gl. red. A. P. Evgen’evoj, 2-e izd., ispr. i dop., M.: Rus. jaz., 1981–1984, 4 v.
17. Zaliznjak A. A. Kljuchevye idei russkoj jazykovoj kartiny mira [Key Ideas of the Russian Language
Picture of the World]: [sb. st.] / A. A. Zaliznjak, I. B. Levontina, A. D. Shmelev, M.: Jaz. slav. kul’tury
18. Tolkovyj slovar russkogo jazyka: in 4 v. [Explanatory dictionary of the Russian language: in 4 vol
/ redkol.: D. N. Ushakov (gl. red.) [i dr.], M. : Gos. izd-vo inostr. i nac. slovarej, 1935–1940.
19. Efremova T. F. Sovremennyj tolkovyj slovar russkogo jazyka: in 3 v. [The modern explanatory dictio
nary of the Russian language: in 3 volumes] / T. F. Efremova, M.: AST: Astrel’: Harvest, 2006, 3 v.
20. Russkie glagol’nye predlozhenija: jeksperim. sintaks. slov. [Russian verbal sentences: experiment. syn
tax. words] / L. G. Babenko [i dr.]; pod obshh. red. L. G. Babenko, M.: Flinta : Nauka, 2002, 464 s.
Nabati Shahram,
PHD, Assistant professor, teacher in department of Russian Language in univer
sity of Guilan. Islamic Republic of Iran, Rasht, Faculty of Humanities, Department of Russian Language,
e-mail: [email protected]
Для цитирования:
Набати Шахрам.
Субпризнаки как показатели главных семантических линий
дифференциации языковых единиц в русском языке // Актуальные проблемы филологии и педагогиче
ской лингвистики. 2017. № 2. С. 156–164.
For citation:
Nabati Shahram
(2017). Sub-signs as indicators of the main semantic lines in differentiation
of linguistic units in Russian language.
Aktual’nye problemy рlologii i pedagogiceskoj lingvistiki
, 2017, 2, рр.
УДК
Мадайени Авал Али,
Сейед-Агаи Резаи Сейде Моханна,
Тегеранский университет, г. Тегеран,
Исламская
еспублика Иран
Данная статья посвящена изучению способов эвфемизации концепта «смерть» в русском и персидском язы
ках. Концепт «смерть» занимает важное место в языковой картине мира. Люди на протяжении всего своего
существования сталкивались со смертью как неизбежной истинностью жизни. Они всегда стремились избе
жать её или находить выход из этой неизбежной действительности, или одолевать страхи смерти. Появление
многочисленных мифов и эпических произведений рассказывает о постоянном стремлении человека к преодолению
страха перед этим неизвестным всем явлением.
Другой выход, который находил человек для того, чтобы преодолевать трудности, связанные со смертью,
это использование эвфемизмов. По древним источникам, использование слова «смерть» приводит к вызыванию
духов и умерших, поэтому и использовали эвфемизмы, чтобы смягчить эту тему. Страх, а иногда чувство веж
ливости и приличия служит причиной эвфемизации. При образовании эвфемизмов, связанных с темой «смерть»,
используются разные личные лексико-семантические, морфологические, стилистические, деривационные и другие
средства эвфемизации.
Ключевые слова:
табу, эвфемизм, эвфемизация, смерть, русский язык, персидский язык.
Обзор литературы. Методы
. Эвфемизмы долгие годы были объектом анализа лингвостилистики
и риторики. В русском языкознании этой проблемой занимались многие ученые. В трудах таких рус
ских исследователей, как Б.
А. Ларин, Л.
А. Булаховский, А.
А. Реформатский, А.
М. Кацев и др. были
заложены теоретические основы изучения эвфемии. Рассмотрение этого феномена в диахроническом
и синхронном аспектах развивается в работах Л. П. Крысина, В. И. Жельвиса, Н. А. Евсеевой и др.
Различные способы образования эвфемизмов подробно изучаются такими учеными, как В.
Москвин,
Шейгал, Т.
Л. Павленко, А. А. Андереев. В работе В. В. Хлыновой эвфемизмы рассматриваются в
связи с изучением области оценки; Ю. Д. Апресян тоже пишет о «сдержанном порицании» как форме
отрицательной оценки. Он и другие ученые, такие как В. В. Виноградов, А. Д. Шмелев, изучают эвфе
мизмы по проблемам лексикологии. Н. В. Тишина в своей диссертации изучает эвфемию как комплекс
ный лингвистический, социальный и когнитивный феномен. А.
В. Федоров рассматривает этот феномен
с точки зрения теории перевода. Эвфемизмы в художественных текстах исследуются В.
Санниковым,
В. Чернец и др. М. Л. Ковшова при исследовании эвфемии сосредоточивает внимание на прагмати
ческом подходе и выдвигает теорию отнесения эвфемизмов к речевым актам. Автор описывает эвфе
мизмы в сопоставлении с другими единицами – арготизмами, перифразами, фразеологизмами, а также
с дисфемизмами как противоположными по цели речевыми актами – огрубение речи. А.
Ю. Маслова и
Н. Формановская также изучают эвфемизмы по проблемам лингвопрагматики. Е.
Сеничкина ис
следовала понятие эвфемизма по проблемам лексикографии и составила первый словарь русских эвфе
мизмов. В ее книге «Эвфемизмы русского языка» рассматриваются общие вопросы теории эвфемизмов,
условия функционирования заменных наименований, характеризуются основные виды эвфемизмов
русского языка, приводятся различные классификации, описываются их системные связи и отноше
ния [23]. Диссертационные и монографические исследования, посвященные рассмотрению проблемы
функционирования эвфемизмов в разных языках, представляют значительный интерес (Н. В. Тишина,
П. Кудряшова, К.
В. Якушкина и др.).
Фарси является одним из самых богатых, риторических и «сладкозвучных» языков мира.
– язык поэзии и сочинений. Хотя на протяжении существования этого языка мастера пер
сидской литературы широко использовали явление эвфемизма для украшения своей речи, передачи
человеческих ценностей, само понятие «эвфемизм» в лингвистических исследованиях считается но
вым и малоизученным явлением. Мы можем найти следы использования эвфемизмов в таких древ
них персидских литературных произведениях, как Кабус-наме
(قابوسنامه
), Та’рих-и Бейхаки (
), «Диван газелей» Хафиза (
دیوان غزلیات حافظ
) и др. Однако изучение эвфемизации является
молодым направлением в иранской лингвистике. Хотя в последнем десятилетии количество диссерта
ций и статей, посвященных этой теме, увеличилось, но еще ощущаются большие пробелы в изучении
этого универсального феномена в иранистике. Отсутствуют монографии по проблематике и словари
эвфемизмов персидского языка. В целом ряде диссертаций и статей, в которых рассматриваются се
мантические и структурные особенности эвфемизмов в персидском языке (диссертация С. Мусави под
названием «Лингвистический анализ эвфемизмов в персидском языке», диссертация Л. Баяти под на
званием «Структурный анализ эвфемизмов в персидском языке», статьи С. Мосави «Лингвистический
анализ эвфемизмов в персидском языке» и «неделикатные эвфемизмы»). Эвфемизмы в художественных
текстах изучаются в работах С. Халеси в диссертации «Анализ эвфемизмов в изображениях Сохраб
Сепехри», Г. Пируза и М. Мехраби в статье «Семантический анализ эвфемизмов, связанных со смер
тью, в лирических стихах Хафиза»). Рассмотрение эвфемизма в связи с его изучением в диалектах
персидского языка приводится в работе Б. Мориди под названием «Рассмотрение лексической эво
люции в диалекте Ларестиани». Изучение эвфемизма с точки зрения перевода представлено работой
Мирзасузани «Употребление эвфемизмов в переводе». Г. Нурабади рассматривает данные феномен
в педагогическом аспекте в диссертации «Лингвистический анализ процесса эвфемизмов в персидском
языке и его место в обучении персидскому языку как иностранному». В «Переводе простых текстов»,
написанных в 1388
г., рассматривается отчасти понятие эфемизма для обучения английскому языку
иранских студентов. Таким образом, в последние годы явление эвфемизма интересует иранских иссле
дователей, и с каждым днем интерес к изучению этого знакомого явления с давних времен иранцам,
повышается.
Результаты и дискуссия
Познание языка и суть его происходят на протяжении всего развития
человечества. С золотого века наук в Греции до сегодняшнего дня многие великие исследователи и
ученые занимались рассмотрением языка как существенного явления, так как преимущество человека
среди других живых существ относится к такой же уникальной способности человека.
Язык как живой организм постоянно изменяется и развивается. Общество и происходящие измене
ния в нем в первую очередь реагируют на язык, а именно на лексику каждого языка. Для первобытных
людей слово обладало магической особенностью. Их сознание не могло отличать предмет, явление или
действительность от их названий. Поэтому слово у них было неотъемлемой частью самого факта.
Первобытные люди вынуждены были соблюдать некоторые условия, для того чтобы защитить и убе
речь себя от гибели в тогдашнем нецивилизованном обществе. Таким образом, появляются первые табу.
Само слово «табу» пришло из одного из полинезийских языков от корней ta – «выделять, отмечать» и
– «совершенно, всецело», tapu/ tabu означает буквально «совершенно выделенный». З. Фрейд в своей
книге «Тотем и табу», опубликованной в 1913 году, указывает на парадоксальное свойство этого поня
тия: оно одновременно означает и что-то «священное», и «запретное, дурное». М. Ханджи, переводчик
этого произведения на персидский, в связи с этим добавляет, что слово «Харам – حرام» в арабском языке
тоже обладает такой же противоречивой сутью. «Харам» может быть переведено как «запретный» и
«священный» [28, с. 29]. Название «Мечеть Аль-Харам» служит свидетельством о правильности этого
мнения, ибо никак нельзя эту мечеть называть греховной, дурной мечетью.
В. Вундт утверждает, что «табу» древнее, чем Боги. Оно появилось перед тем, как появятся первые
религии в первобытном обществе. Далее автор отмечает, что табу является первым сводом неписаных
человеческих законов. Этот известный психолог учит нас, что табу – отражение и результат веры пер
вобытных людей в демонические силы [28, с. 30].
По словам Ж. Ж. Варбота, табу является религиозным запретом у первобытных народов на опреде
ленные действия, способные вызвать гнев сверхъестественных сил. Следствием этого является и запрет
на употребление единиц языка, отражающих мифологические верования [4, с. 552]. А. А. Гируцкий
выражает, что запреты часто были связаны с языком и налагались в различных случаях на те или иные
слова.
Словесные табу вызывались представлениями о том, будто между именем и предметом, назван
ным этим именем, существует таинственная связь. У многих народов существовали многочисленные
табу, связанные со смертью, особенно смертью вождя, правителя или вообще старшего и почитаемого
человека. В случае смерти вождя нельзя было дотрагиваться до его тела, входить в его дом, касаться
его вещей, разговаривать с его женой. Нарушение этих запретов якобы способно вызвать гнев духов
и навлечь их кару на нарушителя. У многих народов табу относились прежде всего к личному имени
человека. Так, по некоторым очень древним верованиям, человек, произнося свое имя, отделяет от себя
частицу самого себя. Поэтому если много раз повторить свое имя, то человек обязательно похудеет. На
отдельных чилийских островах бытует мнение о том, что если иноземец знает ваше имя, то он может
проделать с вами все что угодно. Жители этих островов очень неохотно называют свое имя иностран
цам. У африканского племени кафров женщина не имеет права публично произносить имя своего мужа.
Во многих индейских племенах людей называют такими конкретными именами, как орел, змей, ягуар,
огонь, дорога, ветер и т. д. После смерти носителей этих имен данные слова делались запретными
для племени, а для обозначения соответствующих предметов и явлений подыскивались новые слова.
Широко известны охотничьи табу имен животных, являющихся предметом охоты. Охотники избегали
называть своим именем зверей, которых они преследуют, в противном случае охота могла быть неудач
В дальнейшем укажем на перечень древних табуированных областей, выдвигаемых английским
ученым Дж. Фрэзером:
– табу на людей:
а) табу, распространяющиеся на вождей и правителей;
б) табу на носящих траур. Всякий, кто имел дело с умершим человеком, оказывался в полной изоля
ции, так как мог навести на окружающих порчу;
в) табу, налагаемые на воинов;
– табу на предметы:
а) табу на железо;
б) табу на острое оружие;
– табу на имена собственные, родственников, правителей и других священных особ [28, с. 196–225].
Таким образом, еще на стадии первобытных суеверий начинают развиваться древние
эвфемизмы
дозволенные и пристойные наименования, по природе своей перифрастические или образные, скры
вающие свой предмет, отвлекающие от его узнавания, якобы превращающие силой словотворчества
злые качества, действия в благоприятные, желательные или хотя бы безвредные [14, с. 111]. Так, воз
никновение эвфемизмов первоначально было связано с явлением языкового табу. М. Адлер, английский
лингвист, пишет, что эвфемизм и табу – две стороны одной и той же монеты [25, с. 66]. В. Ф. Донской
считает, что эвфемизмы находятся с табу в причинно-следственных отношениях: не было бы табу, не
было бы необходимости в возникновении эвфемизмов как их лингвистических антиподов [8, с. 124].
Так, табу или моральные/ религиозные запреты явились предпосылкой для образования эвфемизмов.
Нельзя упустить из виду, что со временем общество развивается и человеческая цивилизация растет
и, таким образом, меняется восприятие человеком окружающего мира. В результате этих перемен изме
няется и сущность запрета. Теперь религиозные верования, страх перед сверхъестественными силами
не считаются причинами появления и употребления эвфемизмов. В современном понимании эвфемиз
мы появляются в связи с разными причинами. Они выполняют разнообразные функции, такие как со
блюдение этикета, смягчение, облагораживание речи, приукрашивание выражения, маскировка и т.
поэтому и существует расхождение в понимании и определении этого многогранного понятия. Кроме
того, для определения эвфемизмов необходимо иметь в виду три взаимосвязанных аспекта: социальный,
психологический и собственно лингвистический аспекты [23, с. 5–6]. Лингвисты рассматривают эвфе
мию с разных точек зрения. Некоторые определяют эвфемизм как разрешённые слова, употребляемые
вместо табуированных слов [18, с. 105]. Другие определяют эвфемизм как эмоциональное нейтральное
слово или выражение и считают его синонимом к заменяемому слову [14, с. 590]. Такие лингвисты, как
О. С. Ахманова определяют эвфемизм как одну из разновидностей тропа [2, с. 521]. Н. С. Арапова вы
двигает прагматический аспект при определении эвфемизма, и
считают его необходимым условием
определения эвфемизма [1, с. 636]. Другое определение эвфемизма выражается М.
Ковшовой. Она
описывает эвфемизм как речевой акт: «Эвфемизм – факт языка, ориентированный на речевую коммуни
кацию; оборот речи, семантика которого складывается из отношения между знаком, значением и гово
рящим; оборот, который используется для совершения определенного действия – смягчения речи» [10,
29]. Н. Ц. Босчаева, М. А. Кащеева понимают эвфемизм как косвенное наименование стигматичного
денотата, созданное говорящим для обеспечения бесконфликтного коммуникативного сотрудничества
с адресатом [3, с. 35].
Проблема определения сферы функционирования эвфемизмов также считается очень актуальной
при изучении этого лингвистического феномена. Одни ученые полагают, что эвфемизмы функциони
руют только в нейтральном стиле (напр., В. П. Москвин). Другие считают, что эвфемизмы свойственны
всем стилям русского языка (возвышенному, нейтральному, низкому и просторечному), всем сферам
речи, включая внелитературную лексику. По словам Е. П. Сеничкиной, вторая точка зрения является
гораздо более распространенной (А. А. Реформатский, А. М. Кацев, Л. П. Крысин, Г. Маньковская,
Т.
Павленко и др.). То есть эвфемизмы существуют не только в нейтральном стиле речи, но и в воз
вышенном и сниженном [23, с. 6–8].
Прежде чем раскрыть нашу основную тему, считаем необходимым указать эвфемизмы, выделяемые
по разным основаниям разряды эвфемизмов. М. Л. Ковшова, принимая во внимание три фактора
– сте
пень устойчивости и воспроизводимости эвфемизмов, степень легкости их декодирования и их соци
альную маркированность, – выделяет три разряда эвфемизмов: 1) общеязыковые; 2) речевые; 3) окка
зиональные эвфемизмы. По мнению автора, общеязыковые эвфемизмы – это устойчивые, легко воспро
изводимые в речи большинством носителей языка общеизвестные слова или выражения. В отличие от
общеязыковых, речевые эвфемизмы – это такие индивидуально-контекстные замены, чья устойчивость
и воспроизводимость ограничены узким кругом семейного или дружеского общения. Окказиональные
эвфемизмы снабжаются речевыми. Они тоже ограничены кругом общения, но в отличие от речевых
эвфемизмов создаются на случай, порой единственный, их употребления в речи [10, с. 53–57].
Е. П. Сеничкина предлагает другую классификацию эвфемизмов на основе плана употребления: эв
фемизмы-табуизмы и факультативные эвфемизмы. В настоящее время эвфемизмы-табуизмы состоят из
языковых единиц двух видов: 1) эвфемизмы-табуизмы древности. Это замены запретных в древности
наименований. Запрет на их произнесение мало осознается или совсем не осознается современными
носителями языка; 2) современные эвфемизмы-табуизмы. Они заменяют столь запретные понятия, что
их прямых нейтральных номинаций вообще нет в рамках литературного языка. Отсутствие стилисти
чески нейтрального запретного наименования является принципиальным свойством эвфемизмов этого
вида. То есть современные эвфемизмы-табуизмы заменяют бранные, матерные слова и сочетания, обо
значения «запретных» частей тела, «запретных» действий человека. Именно замены таких номинаций
наиболее ясно осознаются лингвистами и носителями языка как эвфемистические. Факультативные
эвфемизмы относятся к числу необязательных замен языковых единиц. Коммуникация состоится и
в случае, если говорящий прямо скажет о ком-либо: Он хромой и т.п. Всё же употребление прямых
наименований вместо факультативных эвфемизмов часто вызывает неприятное чувство у адресата, и
потому в современном параметризованном общении именно факультативные эвфемизмы составляют
основную массу заменных словоупотреблений [22, с. 9–11].
Далее мы хотим рассматривать разные способы эвфемизации концепта «смерть». Но сначала необ
ходимо понимать, что означает термин «эвфемизация». Эвфемизация употребляется в научной лите
ратуре в двух смыслах: в более узком – процесс насыщения речи эвфемизмами, процесс их создания
и использования; и в более широком – особый способ номинации денотата [21, с. 25]. Под вторым
значением понимается сложный семантический процесс, основанный на метафоризации, метонимиче
ском переносе и синекдохе. Таким образом, если эвфемизм – это непрямое перифрастическое обозна
чение предмета различными способами, то эвфемизация – это именование при помощи эвфемизмов,
т.
е. особая речевая тактика. Эвфемизация тесно переплетается с номинацией и оценкой, которые явля
ются, наряду с предикацией, основой речевой деятельности человека [12, с. 71]. Умение оценить пред
мет речи и речевую ситуацию в целом, лингвокультурная компетенция собеседников и способность к
самоконтролю в процессе общения – необходимые предпосылки успешной эвфемизации.
Одна из самых обсуждаемых проблем по эвфемии – это вопрос о средствах образования эвфемиз
мов. Лингвисты сталкиваются с большими проблемами при определении списка или классификации
способов эвфемизации, и это во многом зависит от неоднородности анализируемых материалов, в ко
торых представлены как слова и словосочетания, так и целые предложения. Таким образом, можно ска
зать, что эвфемизация происходит на разных уровнях языка: на фонетическом, лексико-семантическом,
морфологическом, синтаксическом, графическом уровнях.
Такие ученые, как Л. А. Булаховский, Б. А. Ларин, А. А. Реформатский, Б. В. Томашевский, назы
вали лишь отдельные способы образования эвфемизмов. Однако Ж. Ж. Варбот был первым русским
лингвистом, который составил перечень способов эвфемизации: замена посредством заимствования,
описательного выражения, определения, обобщенного названия, местоимения и др. [4, с. 552]. Далее
П. Крысин в своей работе «Эвфемизмы в современной русской речи» пополняет существующие
перечни. Лингвист выдвигает такие языковые способы и средства эвфемизации: слова-определители с
диффузной семантикой типа некоторый; номинации с достаточно общим смыслом типа акция, изделие,
продукт; иноязычные слова и термины типа канцер вместо рак, деструктивный вместо разрушитель
ный; аббревиатуры типа ПКТ (помещение камерного типа) –
тюремная камера
; слова, обозначающие
неполноту действия или слабую степень свойства типа
недослышит, прихрамывает
; некоторые гла
гольные формы с приставкой
под-
подъехать, подойти
и т. п. [11, с. 28–49].
В. П. Москвин предлагает более подробную классификацию: 1) метонимическая номинация;
метафорическая номинация; 3) синекдоха; 4) прономинализация; 5) замена близкозвучным словом;
аббревиация; 7) искусственная книжность; 8) генерализованная номинация; 9) перифразирование;
антономазия; 11) замена словом, не содержащим в значении отрицательного компонента; 12) замена
словом, выражающим неполноту действия или слабую степень свойства; 13) эллипсис [16, с. 160–168].
Иранский исследователь С. Мусави предпринял первую попытку классификации способов обра
зования эвфемизмов в персидском языке. По его классификации средства эвфемизации делятся на два
разряда: формальную структуру и семантическую структуру. К ним относит: 1) редупликацию, 2)
эл
липсис, 3) заимствованные слова, 4) импликацию, 5) метафору, 6) троп, 7) антономазию, 8) мейозис,
гиперболизацию, 10) перифразу, 11) литоту, 12) неопределенные слова, 13) генерализацию, 14) ука
зательные слова [30, с. 101].
Выше мы рассмотрели способы образования эвфемизмов в русском и персидском языках. Как ви
дим, средства образования эвфемизмов в обоих языках носят универсальный характер. Существуют
только незначительные различия. Далее рассмотрим средства образования эвфемизмов, связанных с
темой «смерть» в русском и персидском языках.
Концепт
«смерть»
занимает важное место в языковой картине мира. Люди на протяжении всего
своего существования сталкивались со смертью как с неизбежной истинностью жизни. Они всегда
стремились избежать ее или находить выход из этой неизбежной действительности, или одолевать
страхи смерти. Появление многочисленных мифов и эпических произведений рассказывает о посто
янном стремлении человека к преодолению страха перед этим неизвестным всем явлением. Главный
сюжет мировых мифов и эпосов – избегание смерти и мечта о вечной жизни и бессмертии. «Эпос о
Гильгамеше» считается одним из старейших сохранившихся литературных произведений в мире, где
представлены древнейшие философские мысли о тайне смерти и жизни [27, с. 81]. Взгляды и воз
зрения иранских поэтов, мыслителей и мудрецов на тему «смерть» разделились: 1) первые – это те,
кто обожал и хвалил смерть (выдающийся персидский поэт-суфий Мавлана Джалал ад-Дин Мухаммад
Руми); 2)
вторые – те, кто с ненавистью и отвращением относился к смерти (Омар Хайям Нишапури,
персидский философ, математик, астроном и поэт); 3) третьи – те, кто реалистично смотрел на смерть
и принял ее как другую сторону жизни (известный персидский поэт Саади Ширази) [29, с. 226]. Для
персидского менталитета, образованного в основном на базе религиозных (мусульманских) представ
лений, характерно восприятие смерти не как окончательного, полного прекращения жизни, а как начала
новой жизни, правда, иным видом и в другом месте. Она оценивается как «переход от одной стадии к
другой», «от одного состояния к другому», «возвращение к обещанному миру». Вера в возвращение к
обещанной вечной жизни после земной жизни (маад) является одним
их основных идейных принципов
ислама, в который должен
уверовать каждый мусульманин
Концепт «смерть» в воззрениях русских мыслителей, поэтов, художников и писателей тоже занимает
важное место. Даже в современной лингвистике немало работ, рассматривающих эту тему, например,
В. Грабарова, сопоставляя представления о смерти в русском и французском языках, заявляет, что для
русского менталитета нехарактерно восприятие смерти как окончательного, полного прекращения жиз
ни [7, с. 71]. Смерть в русской литературе предстает в различных образах:
то это жеманная старуха,
то женщина, пленяющая своей красотой
. В некоторых русских литературных произведениях смерть
предстает в образе, комбинирующем части тела человека и животного. Показательно, что в мифологии
существа, наделенные волшебными качествами, довольно часто предстают в образе получеловека [31].
Другой выход, который находил человек для того, чтобы преодолевать трудности, связанные со
смертью – это использование эвфемизмов. По древним источникам, прямое выражение слова «смерть»
приводит к вызыванию духов и умерших, поэтому и использовали эвфемизмы, чтобы смягчить эту
тему. Говорить о смерти трудно людям и в настоящее время. При разговоре о смерти человек чувству
ет себя в неудобном, нежелательном состоянии. Иногда страх, а иногда чувство вежливости и прили
чия служит причиной эвфемизации. Не зря эвфемизм называют «посредственным языком общества».
Эвфемистические единицы показывают тревоги, страхи и внутренние конфликты людей в обществе
[30, с. 5]. Несомненно, эвфемизмы семантического поля
«смерть»
обладают наибольшей частотностью
по сравнению с эвфемизмами других семантических полей.
Эвфемизация может осуществляться с помощью тропов, в них гармонично сочетаются образность
и смягченность понятия называемого предмета. Тропы
– стилистический перенос названия, употре
бление слова в переносном (не прямом) смысле в целях достижения большей художественной выра
зительности. Основными видами тропов у большинства теоретиков языкознания считаются метафора
метонимия. Один из важнейших и частотных способов эвфемизации для обозначения семантиче
ского поля «смерть» в русском и персидском языках – это использование метафорических номина
Метафора
– перенос названия с одного предмета на другой по сходству тех или иных признаков.
Основным механизмом образования метафоры является сравнение, поэтому не случайно метафору на
зывают скрытым, сокращенным сравнением [20, с. 26].
Смерть в русском языке часто сравнивается с уходом, сном и приобретением
покоя. По словам рус
ского исследователя Ж. В. Салалыкиной, понятие
уход
в сознании носителей русского языка характери
зуется как 1) уход души от тела (
душа воспарша
душа отлетела
дух вон
испускать дух
). В отделении
души от тела либо человек сам расстается с душой (носителями метафорического образа выступают
глаголы
отдавать
отпускать
прощаться
разделяться
расстаться
), либо некое мифологическое су
щество (
смерть
ангел
святой
и т. д.), ведающее тайной жизни и смерти, «забирает» душу покой
ного; 2) уход человека как переход в иной мир:
уйти на тот свет
уходить в могилу
и т. п.; 3) «человек
сам определяет место переселения»;
уйти к праотцам
отходить к Богу
и т. п.; 4) «человек совершает
переселение к кому-л.». Далее автор перечисляет способы «переселения»: 1) «переход»:
уйти в лучший
; 2) «перелет»:
взлетать на воздух
воспарить в горния
; 3) «подъём»:
дух поднимается наверх
«спуск» ((носителями метафорического образа выступают глаголы движения вниз по вертикали:
В сознании носителей русского языка смерть сравнивается со сном:
сон
могильный сон
погрузить
ся в вечный сон
засыпать вечным (последним, могильным) сном
и т. п.
Другим понятием, с которым часто сравнивается «смерть», является «покой, успокоение, обретение
покоя»:
на покой уходить, найти вечный покой, обрести вечное успокоение, отыскать вечный покой
и т. п.
Метафорическая номинация считается основным и частотным способом эвфемизации концепта
«смерть» и в персидском языке. Для персидского менталитета, образованного в основном на базе религи
озных (мусульманских) представлений, характерно восприятие смерти не как окончательного, полного
прекращения жизни, а как начала новой жизни, правда, иным видом и в другом месте. Она оценивается
как «переход от одной стадии к другой», «от одного состояния к другому», «возвращение к обещанному
миру». Вера в возвращение к обещанной вечной жизни после земной жизни
является одним их
основных идейных принципов ислама, в который должен
уверовать каждый мусульманин
[9,
с. 181]
Поэтому в сознании носителей персидского языка
смерть
обычно сравнивается с такими понятиями,
как
путешествие
safare
(букв. путешествие в
загробный мир)
(букв. собрать
вещи для поездки),
(букв. гость) в значении «тот, кто скоро умирает» и т. п.; 2)
сон: be xābe abadi
fru raftan (букв. погружаться в вечный сон), xābe abadi (букв. вечный сон), zire xarvar-ha xak xābidan
(букв. спать под большим количеством почвы), xābgāh (букв. спальное место) вм. гроб и т. п.; 3) покой,
отдых: ārāmestān, ārāmgāh (букв. место спокойствия) вм. кладбище,
rāhat šodan
(букв. успокаиваться)
вм. умирать,
(букв. обрести покой) вм. умирать,
(букв. отдыхать) вм. умирать и т.
уход (уход души от тела, подойти к Богу):
az donyā raftan
(букв. уйти из мира) вм. умирать,
(букв. ушедшие) вм. умершие,
(букв. тот, кто скоро уйдет) вм. тот, кто скоро умрет,
be diyāre
bāgi šetāftan
(букв. спешить в вечный мир),
be javāre haq peyvastan
(букв. присоединиться к Божьему
месту),
jān be jānafarin taslim kardan
(букв. сдавать душу Душетворителю),
be malakute aalā peyvastan
(букв. присоединяться к Малакут Аллаха);
be raxamte izadi peivastan
(букв. присоединяться к Божьей
милости) вм. умирать и т. п.
Кроме метафорических наименований,
олицетворение
как разновидность тропа выполняет важ
ную роль при эвфемизации концепта «смерть». По определению Д. Э. Розенталя, олицетворение –
троп, состоящий в приписывании неодушевленным предметам признаков и свойств живых существ
[32]. В
качестве примера можно привести следующие эвфемизмы:
хладная коса, алчная коса, безносая,
косая, костлявая, курносая
(эти языковые эвфемизмы были образованы под влиянием христианских ал
легорических изображений смерти в виде скелета или старика с косой в руках) и
(ангел смерти).
В соответствии с исламскими учениями, Азраил помогает людям перейти в иной мир, или захва
тывает дух человека. В персидском языке его эвфемистично называют Малякуль-ма́утом (букв. ангел
смерти).
Метонимия
считается еще одним способом эвфемизации смерть в русском языке. Под метоними
ей понимается перенос наименований с одного предмета на другой по смежности и основывается на
реальной связи, на реальном отношении между предметами [13, с. 55]. Использование метонимии как
способа эвфемистической замены связано с тем, что, называя «смежный» предмет или явление, номи
нант тем самым избегает табуируемого прямого наименования, а отношение смежности позволяет со
беседнику соотнести два понятия и правильно «расшифровать» эвфемизм [17, с. 56]. Метонимический
перенос для обозначения семантического поля «смерть» сопровождается признаками и действиями,
которые указывают на особенности умершего или похоронный обряд:
свет из очей выкатился, очи в
гору пошли, вытянуть ножки, смежать очи, сложить руки
и т. п.
В персидском языке тоже широко употребляются метонимические наименования служат эвфеми
стической заменой смерти. Например,
ru be gheble
(букв. лицом к кибле) вм. человек скоро умрёт. По
исламским представлениям, находящийся в агонии должен лежать в сторону киблы; умершего мусуль
манина кладут в могилу на правый бок лицом к кибле. Поэтому словосочетание
ru be gheble
употре
бляется в качестве эвфемизма вместо прямого наименования «смерть». В составе таких выражений, как
kafan pušidan (букв. надеть саван), čāne andāxtan (букв. падение подбородка) тоже лежит принцип мето
нимического переноса. В первом случае словосочетание
надеть саван
указывает на траурные обряды
и непрямо означает «умирать». Второй случай указывает на симптомы умершего, когда человек уже не
может говорить или его рот остается открытым.
Металепсис
как разновидность метонимических номинаций употребляется для эвфемизации.
Металепсис определяется как перенос наименования с одной ситуации на другую, связанную с первой
отношением следования либо сопровождения [16, с. 161]. Металепсис лишен семантической стабиль
ности, поэтому данный прием эвфемизации отличается окказиональностью и более или менее выра
женной ироничностью. В основе устойчивого сочетания
приказать долго жить
лежит металепсис.
анализируемом случае – это отношение сопровождения: умирая, человек приказал оставшимся долго
жить. В персидском языке тоже существует подобный пример:
omraš rā dād be šomā
(букв. он/она отдал
вам свой век) вместо он/она умер/умерла.
Другим частотным способом эвфемизации является использование
иноязычной лексики
. Вслед за
Крысиным, заимствование – процесс перемещения различных элементов из одного языка в другой
[13, с. 24]. Хотя заимствованные слова входят в число прямых наименований, на начальном этапе упо
требления еще хорошо могут выполнять эвфемистическую функцию, поскольку они меньше шокируют
и кажутся более благородными [5, с. 275]. Иноязычные слова вызывают меньше неприятных чувств,
чем исконная лексика, ведь как отмечает Л. П. Крысин, они осознаются как непроизводные, немотиви
рованные, не членимые на морфемы [12, с. 73]. В качестве примера можно привести такие эвфемизмы:
капут кому-л.
вм. смерть, конец (слово
капут
произошло от немецкого
в значении «разбитый;
каюк кому-л.
«смерть, конец» (слово
каюк
в значении «лодка» заимствовано из турецкого
языка);
кирдык кому-л.
вместо смерть, конец кому-л. /чему-л. (слово
кирдык
также взято из турецкого
языка и зафиксировано в качестве эвфемизма (в ХХ в.);
летальный исход
«смерть» (заимствование из
латинского языка, употребительное как эвфемизм в медицинской сфере);
эвтаназия
«умерщвление,
усыпление» (слово греческого происхождения и буквально означает «хорошая смерть») и употребля
ется в медицинской сфере; слово
эксгумация
заимствовано из латинского языка
«извлечение трупа из
мат кому-л.
вместо «смерть, конец кому-л.» (о безнадежном, безвыходном положении). Слово
происходит от персидского
в значении «ситуации в шахматах и других шахматных играх, когда
король находится под шахом, и игрок не может сделать ни одного хода, чтобы его избежать и др.».
Современный персидский язык и культура в значительной степени находится под влиянием арабско
го языка и культуры ввиду того, что его религиозный фундамент связан с арабским языком. Все аспекты
индивидуальной и общественной жизни иранцев регулируются в соответствии с заповедями из Корана
и Хадисами [9, с. 180]. Поэтому в персидском языке широко распространены заимствованные слова из
арабского языка и активно участвующие в эвфемизации. Например, арабское слово
употребляется
в значении прямого наименования смерти.
в арабском языке означает «срок» и «смерть»
– конец
этого срока. Данное слово, образованное при помощи антономазии, считается эвфемизмом в исходном
языке. На его базе сложились другие эвфемистические единицы:
ajal kasi residan
(букв. пришел срок)
в значении пришло время смерти;
ajal dor sare kasi parse zadan
в значении
«смерть вращается вокруг
чьей-то головы», т. е. смерть совсем рядом. Арабское заимствование
rehlat
(букв. «кочевать») тоже упо
требляется в функции эвфемистического понятия смерти. Другой эвфемизм в значении «смерть» заим
ствован из аятов Корана: – vafāt (букв. получить что-то полностью).
Еще одним способом эвфемизации для семантического поля «смерть» является
замена словом или
выражением, принадлежащим к высокому стилю речи,
или
использование «книжных» слов
в функ
ции эвфемизма. Возвышенные слова употребляются в эвфемизации, так как носители языка не приме
няют их в повседневной жизни. Например,
пробил последний час
вм. скоро умрет;
безвременная кончина
вм. ранняя смерть;
низринуть в прах
вм. умереть;
опочивать в Бозе
вм. умирать;
вм. умереть;
гробовая дверь
вм. смерть и т. п. Носители персидского языка тоже широко употребляют этот способ
эвфемизации:
šarbate šahādat nušidan
(букв. выпить шербет шахадата),
be leqāallāh peivastan
(букв. полу
чить свидания с Аллахом);
be didāre maašuq šetāftan
(букв. бегать на свидание с Маашуком) и т.
Прономинализация
как способ эвфемизации широко употребителен в русском языке. Под проно
минализацией понимается «переход слов из других частей речи в местоимения в результате утраты или
ослабления присущего им лексического значения и приобретения отвлеченного значения и указатель
ной функции» [19, с. 250]. Концепт «смерть» получает выражение при помощи местоимений
всё
и т. п. Личное местоимение
, указательное местоимение
или определительное местоимение
всё
прямо не называют пугающее явление и передают уважительное отношение говорящего к смерти.
Все местоимения обладают долей семантической неопределенности, и это считается основным призна
ком эвфемизмов. Приведем примеры:
Иван Ильич прислушивался,
отгонял мысль о ней, но она продол
жала свое, и
приходила и становилась прямо перед ним и смотрела на него, и он столбенел, огонь
тух в его глазах (…)
(Л. Толстой. Смерть Ивана Ильича);
А когда пройдет все мимо, / Чем тревожила
земля, /
, кого любил ты много, /Поведет рукой любимой
... (А. Блок. Последнее напутствие);
Легли
спать в 7 часов, утром встали, он – уже
всё
(вм. умер).
Прономинализация и в персидском языке считается активным средством для эвфемизации.
Например, местоимения
[in] (букв. это), آن [ān] (букв. тот), چنین [čenin] и др. часто употребляются
в стихотворениях великого персидского поэта Хафиза с эвфемистической целью:
gereh gošayam,
rāz čon namāyam ...
(букв. если открыть
этот
узел и определять
этот
секрет...). Здесь местоимения
употребляются вместо неприятного понятия «смерть» [26, с. 88].
Среди других способов образования эвфемизмов активно употребляется
эллипсис
. Под эллипсисом
в языкознании понимается пропуск в речи или тексте подразумеваемой языковой единицы, структурная
«неполнота» синтаксической конструкции. В отличие от остальных способов образования эвфемизмов
эллипсис состоит не в замене одного наименования другим, а в опущении наименования. Вероятно,
именно с этим связано нежелание многих исследователей включать его в номенклатуру способов об
разования эвфемизмов либо тенденция рассматривать эллипсис как эвфемистическое средство синтак
сического уровня языка [17, с. 88]. Например, слово
в предложении
приходит последний (роковой)
указывает на срок жизни человека и приобретает значение «срок смерти». Использование в речи
носителя русского языка данных эллиптических синтаксических конструкций связано, прежде всего, со
страхом прямого обозначения смерти; или врачебное слово
клиника
, которое употребляется в качестве
эвфемизма вместо полного термина
клиническая смерть
, образовано путем эллипсиса.
В персидском языке тоже можно найти похожие примеры употребления эллипсиса как способа эв
фемизации смерти: слово
(букв. состояние), которое употребляется в значении «предсмертная
агония»;
(букв. время), употребляемое в значении «смерть» и т. п.
При образовании эвфемизмов в семантическом поле «смерть» отмечаются
деривационные сред
ства эвфемизации
. Под деривацией понимается образование новых слов при помощи аффиксов со
гласно словообразовательным моделям [2, с. 129]. Среди аффиксальных способов выделяются суффик
сальный и префиксальный. Префиксальный способ употребляется при образовании таких эвфемизмов,
как
отцветать
Не испив чашу жизни, слишком рано отцвела она
. Иногда при эвфемизации исполь
зуются уменьшительно-ласкательные суффиксы и суффиксы с семантикой неполноты признака или
действия. Например,
смерточка, смертушка, смертынка
(вм. смерть). В этих примерах отрицательный
характер слов ослабляется с помощью уменьшительно-ласкательных суффиксов;
безносая
(вм. смерть)
и т.
п. По утверждению Е. П. Сеничкиной, отадъективные субстантиваты с приставками не-, без-/ бес-,
как правило, способны быть только историческими эвфемизмами [22, с. 21]. В персидском языке не
нашли примеров этого способа эвфемизации, так как персидский язык гораздо меньше использует сло
вообразовательные средства по сравнению с русским языком.
Имена собственные
также могут употребляться в качестве нарицательного в функции эвфемиз
ма. Мы нашли только один пример в русском языке, в котором собственное имя употребляется в ка
честве нарицательного с целью эвфемизации: эвфемизм
кондратий
(вм. смерть) образован по имени
Кондратия Булавина (1660–1708), который во время крестьянского восстания внезапным ударом полно
стью уничтожил отряд князя Долгорукова [22]. Пример подобной эвфемистической замены мы нашли
только в русском языке.
Заключение.
Обобщая средства и способы эвфемизации смерти в русском и персидском языках с
учетом культурно-исторических характеристик этих языков, можно сделать такие выводы:
1. Эвфемизм – это смягчающие слова или выражения, употребляемые взамен неприятных, нетактич
ных, прямых единиц. Хотя изначально эвфемизмы употребляли в связи с религиозными запретами, се
годня они больше употребляются с целью сохранения социального имиджа говорящего и слушающего,
наблюдения этикета речи и создания благополучной коммуникации.
2. Страх перед смертью считается основной причиной возникновения негативно маркированных
представлений в языковом сознании носителей русского и персидского языков. Люди на протяжении
существования человечества всегда старались избежать смерти как пугающей, враждебной и неизбеж
ной действительности. Смерть является одной из древнейших тем, требующих эвфемизации во всех
культурах и языках мира.
3. В связи с исламскими учениями и мусульманскими верованиями, эвфемизмы, обозначающие
смерть, употребляются в персидском языке не только как реакция на языковой запрет, также для укра
шения речи и с целью передачи религиозно-идеологических представлений.
4. Различные средства употребляются для эвфемизации смерти в русском и персидском языках.
основным способам эвфемизации относятся как метафорическая номинация и ее разновидность –
олицетворение, метонимическая номинация и ее разновидность металепсис, использование слов высо
кого стиля речи и книжных слов, прономинализация, эллипсис, деривационные средства эвфемизации
и использование собственных существительных.
Список литературы
1. Арапова Н. С. Эвфемизмы // Русский язык: Энциклопедия / гл. ред. Ю. Н. Караулов. – М., 1997.
– 636 с.
Ахманова О. С.
Словарь лингвистических терминов. – 3-е изд., стер. – М.: КомКнига, 2005. – 521 с.
Босчаева Н. Ц., Кащеева М. А.
Функциональная семантика контекстуальных эвфемизмов // Про
блемы функциональной семантики. – Калининград: Изд-во Калинингр. ун-та, 1993. –
Варбот Ж. Ж.
Табу // Русский язык: Энциклопедия / под ред. Ю. Н. Караулова. – М.: Научное изд-
во «Большая российская энциклопедия», 2003. –
Видлак С.
Проблема эвфемизма на фоне теории языкового поля // Этимология 1965: материалы и
исследования по индоевропейским и другим языкам. – М., 1967. – С. 267–285.
Гируцкий А. А.
Введение в языкознание: учеб. пособие. – 2-ое изд., стер. – Мн.: ТетраСистемс,
Грабарова Э. В.
Лингвокультурологические характеристики концепта «смерть» // Языковая лич
ность проблемы коммуникативной деятельности. – Волгоград: Перемена, 2001. –
Донской В. Ф.
О табу и эвфемизмах // Проблемы стилистики, лексикологии и фразеологии. – Ир
кутск, 1976. – 124 с.
Изанлу Х., Голами Х.
Эвфемизация и дисфемизация концепта «смерть» в персидском языке //
лодой ученый.
жемесячный научный журнал. – 2012. – № 8. –
Ковшова М.
Семантика и прагматика эвфемизмов. – М.: Гнозис. 2007. – 320 с.
11.
Крысин Л. П.
Эвфемизмы в современной русской речи
// Русистика. – Берлин, 1994а. – №
1. –
Крысин Л. П.
Иноязычное слово в роли эвфемизма // Русский язык в школе. – 1998. – № 2. – С. 71.
Крысин Л. П.
Русское слово, свое и чужое: Исследования по современному русскому языку и
социолингвистике. – М.: Языки славянской культуры, 2004. – С. 24.
Об эвфемизмах // Проблемы языкознания. – Л.: Ленингр. ун-та, 1961. –
. 111.
15. Лингвистический энциклопедический словарь. – М.: Большая российская энциклопедия, 1990.
. 590.
Москвин В. Н.
Способы эвфемистической зашифровки в современном русском языке // Языковая
личность: социолингвистические и эмотивные аспекты. – Волгоград; Саратов, 1998. – С. 160–168.
Прудывус А. Н.
Эвфемизмы в современном немецком языке: дис. ... канд. филол. наук. – Санкт-Пе
тербург, 2006. – 188 с.
Реформатский А. А.
Введение в языкознание. – М.: Аспект Пресс, 1999. – 536 с.
Розенталь Д. Э., Теленкова М. А.
Словарь-справочник лингвистических терминов: пособие для
учителей. – 3-е изд. испр. и доп. – М.: Просвещение, 1985. –
Розенталь Д. Э., Голуб И. Б., Теленкова М. А.
Современный русский язык. 7-е изд. – М.: Ай
рис-пресс, 2005. – 448 с.
Саакян Л. Я.
Эвфемизм – эвфемизация – эвфемия // Вестник МАПРЯЛ. – 2009. – № 61. –
Сеничкина Е. П.
Словарь эвфемизмов русского языка. – М.: Флинта : Наука, 2008. –
. 9–11.
Сеничкина Е. П.
Эвфемизмы русского языка/ спецкурс. –
.: Флинта, 2012. –
Фрэзер Д. Д.
Золотая ветвь: пер. с англ., послеслов. С. А. Токарева. – М.: Политиздат, 1983. –
Naming and Addressing.
sociolinguistic study. – Hamburg: Buske.
پیروز غلامرضا، محرابی منیره. بررسی معنیشناختی حسن تعبیرات مرتبط با مرگ در غزلیات حاقظ.
موسوی، سجاد، بررسی زبانشناختی حسن تعبیر در زبان فارسی، پایاننامۀ کارشناسی ارشد
http://www.dissercat.com/content/ponyatie-smert-v-russkom-yazyke-opyt-kontseptualnogo-analiza-
http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Linguist/DicTermin/o.php
Мадайени Авал Али,
кандидат филологических наук, доцент, преподаватель, Тегеранский универ
ситет, кафедра русского языка
, факультет иностранных языков и литературы, г. Тегеран, Исламская
республика Иран.
Сейед-Агаи Резаи Сейде Моханна
, аспирантка русского языка, Тегеранский университет,
факуль
тет иностранных языков и литературы,
кафедра русского языка,
г. Тегеран, Исламская республика
Madayeni Aval Ali,
Tehran, Tehran, Islamic Republic of Iran,
Tehran, Tehran, Islamic Republic of Iran,
This paper explores ways to build on the concept of death euphemisms in Russian and Persian. The concept of death
has an important place in all the languages

of the world. During their lifetime, people associated with the concept of death
as an inevitable face-were true. They were constantly trying to escape death or to conquer fear from being dead. The emer
Euphemism is another way that human being found to overcome the fear of death. Euphemism is an indirect, vague, and
pleasant phrase that is being replaced for direct, explicit, and unpleasant phrase. According to historical sources, direct ex
pression of the word “death” led to summon the spirit of the dead, so, a euphemism was used to reduce the negative side of
the truth. Today, despite the growth of consciousness and civilization,yet speaking about the subject of death is unpleasant.
Euphemism is being used, sometimes because of fear or manner. When making euphemism about “death” various tools are
: Taboo, euphemism, making euphemism, death, Russian language, Persian language.
1. Arapova N. S. Jevfemizmy [Euphemisms]/ N.S Arapova // Russkij jazyk: Jenciklopedija [Russian lan
guage: Encyclopedia] / Gl. red. Ju.N. Karaulov, M, 1997, 636 p.
2. Ahmanova O.S. Slovar’ lingvisticheskih terminov. [Dictionary of linguistic terms], 3-e izd., ster., M.:
3. Boschaeva N. C., Kashheeva M. A. Funkcional’naja semantika kontekstual’nyh jevfemizmov [Func
tional semantics of contextual euphemisms] // Problemy funkcional’noj semantiki [Problems of functional
4. Warbot J. J. Tabu // Ruski izik: Ensikelipediya [Russian language: Encyclopedia] / ed. Yu. N. Karaulov,
5. Vidlak S. Prablema efemizma na fone teori izikavova polya [The problem of euphemism against the
background of the theory of the language рeld] / S. Vidlak // Etymology 1965: Materials and studies on In
6. Girutsky A. A. Vvedenie v izikaznanie [Introduction to Linguistics]: Proc. Allowance / A. A. Girutsky,
2nd ed., Sr., Mn.: TetraSystems, 2003, 288 p.
7. Grabarova E. V. Lingvakulturalagicheskie kharakteristiki kansepta ‘cmert’ [Lingvokulturologicheskie
characteristics of the concept of “death”] // Linguistic personality of the problem of communicative activity,
Volgograd: The Change, 2001, p. 71.
8. Donskoy V. F. O taboo I evfemizmakh [About taboo and euphemisms] // Problems of stylistics, lexicol
ogy and phraseology, Irkutsk, 1976, 124 p.
9. Isanloo H., Goalmi H. Evfemizatsiya I disfemizatsiya kansepta cmert v persidskam izike [Euphemization
and dysfemization of the concept of “death” in Persian] //
oung scientist, monthly scientiрc journal, 2012,
10. Kovshova M. Semantika i pragmatika jevfemizmov [Semantics and pragmatics of euphemisms], M.:
11. Krysin L. P. Evfemizm v cavremennoy ruskay rechi [Euphemisms in Modern Russian Speech] /
P.
12. Krysin L. P. Inayizichnae clova v cavremennoy ruskay rechi [Another word in the role of euphemism]
L.P. / Russian in the school, 1998, no 2, p. 71.
13. Krysin L. P. Rooskaye ckova, cvayo i chujoye [Russian word, one’s own and others]: Studies on the
14. Larin B. A. ab evfemizmakh [About euphemisms] // Problems of Linguistics, L.: Leningr. University,
1961, p. 111.
15. Lingvisticheskij jenciklopedicheskij slovar’ [Linguistic Encyclopedic Dictionary], M.: Bol’shaja
16. Moskvin V.N. sposabi evfemisticheskoy zashifrofki v savremennam ruskam izike [Methods of euphe
mistic coding in modern Russian] // Linguistic personality: sociolinguistic and emotive aspects, Volgograd;
Saratov, 1998, With, 160–168.
udivus A. N. Evfemizmi v savremennam nemetckam izike [Euphemisms in modern German lan
guage] / dissertation for the degree of Candidate of Philology, St. Petersburg, 2006, 188 p.
18. Reformatskij A. A. Vvedenie v jazykoznanie [Introduction to linguistics], M.: Aspekt Press, 1999, 536 p.
19. Rosenthal D. E., Telenkov M. A. Slavar-spravachnik kingvisticheskikh terminaf [Dictionary-reference
of linguistic terms]. A manual for teachers. 3rd ed. Correction. And additional, M.: Enlightenment, 1985, p.
20. Rosenthal D. E., Golub I. B., Telenkova M. A. Savremenni ruski izik [The modern Russian language].
21. Sahakian L. Ya. evfemizm- evfemizatsiya- evfemiya [Euphemism – euphemism – euphemia] / LN Sa
hakyan // Vestnik MAPRYAL, 2009, no 61, p. 25.
22. Senichkina E. P. Slavar evfemizmaf ruskava izika [Dictionary of euphemisms of the Russian language],
M.: Flint: Science, 2008, p. 9–11.
23. Senichkina E. P. Jevfemizmy russkogo jazyka/ speckurs [Euphemisms of the Russian language / special
24. Fraser D. D.
alataya vetv [The golden branch]: per. From English, afterwords. S. A. Tokarev, Moscow:
25. Adler М. Naming and Addressing. А sociolinguistic study, Hamburg: Buske, 1978, p. 66.
26. Piruz Gholam-reza, Mehrabi Monire. “Barresi-ye manishenakhtie hosn-e tabirat mortabet ba marg dar
ghazaliyate Hafez” [Semantic search euphemisms associated with death]. Adab oazhohi [Literary scholars],
33, Autumn 1394 (2015).
27. Dhamisa S. Anva-e adabi [literary genres]. Edition tenth, Tehran, Ferdows, 1383.
28. Freud, Sigmund. Totem va taboo [Totem and Taboo], Translator: Ali Khonji. Thvra Library, 2nd edition,
29. Fallah M. Se negah be marg dar adabiyate farsi [Three Views on Death in Persian Literature] of Persian
Language and Literature, no 11, 1387.
30. Mousavi S., barresi zabanshenakhti-e hosne tabir dar zabane farsi [Linguistic Study euphemism in Per
sian], Master’s thesis in linguistics, Kurdistan University, 1391.
http://www.dissercat.com/content/ponyatie-smert-v-russkom-yazyke-opyt-kontseptualnogo-analiza-
http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Linguist/DicTermin/o.php.
Madayeni Aval Ali,
Tehran, Tehran, Islamic Republic of Iran,
Tehran, Tehran, Islamic Republic of Iran,
Для цитирования:
Мадайени Авал Али, Сейед-Агаи Резаи Сейде Моханна.
Способы эвфемизации
смерти в русском и персидском языках // Актуальные проблемы филологии и педагогической лингви
For citation:
Madayeni Aval Ali
(2017). Analysis of ways to formation death euphemism in Russian and
Persian Languages.
Aktual’nye problemy рlologii i pedagogiceskoj lingvistiki
, 2017, 2, рр. 165–177 (In Russ.).
УДK 81
Амири Маниже Алиаскеровна,
Гилянский университет,
г. Решт, Исламская
еспублика Иран
Советизмы представляют собой особую группу слов русского языка, сформировавшуюся в эпоху господства
советского строя в СССР. Будучи отражением менталитета ограниченного круга народов, советизмы создают
большие трудности в процессе их перевода на другие языка, в частности капиталистического или религиозного
строя. В данной статье рассматриваются способы перевода советизмов на персидский язык согласно их класси
фикации на материале романа М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита».
Ключевые слова:
советизмы, персидский перевод, методы перевода, проблемы перевода, «Мастер и Марга
рита».
Введение.
Советизмы – слова, относящиеся к советской действительности, выражающие понятия,
которые появились в ходе коренной перестройки общественной жизни после 1917 года:
производствен
ное обучение, Первое мая, сельский клуб, райком, большевик, агитпункт, актив
Строительные материалы русского языка пережили после Октябрьской революции глубокую и
многоплановую перестройку. Это сказалось прежде всего в диаметрально противоположных процес
сах исчезновения одних и появления других слов и фразеологизмов, а также их отдельных значений.
Возникла огромная потребность в новых словах, которые бы называли новые институты власти, новые
порядки. Так родились слова
комсомол,
Совнарком
и т. д. Появились также просторечные, разговорные
и жаргонные слова типа
очковтирательство, значкист.
Обзор литературы. Методы.
Различные определения термина «советизм» можно найти в работах
A. Мещерского [8, с. 2], И. Ф. Протченко [10, с. 19], И. А. Седаковой [12, с. 227], H. A. Купиной [6,
36] и других исследователей. В данной работе под советизмами понимаются языковые единицы,
которые возникли в русском языке в советскую эпоху и отражают официальную государственную иде
ологию.
С. Влахов и С. Флорин относят советизмы к региональным реалиям для социалистических стран и к
интернациональным – для несоциалистических [4, с. 61] и в то же время отличают их от других реалий
[4, с. 142]. Основное отличие советизмов от других реалий заключается прежде всего в фоне. Конеч
но, фоновые несоответствия существуют и между другими народами, даже соседними, и их языками.
Здесь, однако, в основе глубоких фоновых различий лежат коренные расхождения между советским и
несоветским образом жизни в целом, которые отражаются чуть не на каждой детали, на каждом слове.
«В процессе перевода противопоставляются друг другу не только языки, но даже тексты, культуры
и ситуации» [11, с. 148].
Трехступенчатая коннотация (национальный, исторический и социальный колорит), необходимость
передать при переводе характерные особенности в корне отличного образа жизни, о котором у читате
лей если и имеются кое-какие, то во многих случаях не слишком ясные и объективные сведения, делают
перевод советизмов чрезвычайно трудным, в частности на языки несоциалистических стран.
Еще одно отличие советизмов от других реалий заключается в необходимости особого учета носите
лей языка, на который делается перевод (читатели социалистических или несоциалистических стран).
Д. Швейцер наблюдал следующие закономерности: «...в текстах, рассчитанных на специалистов,
на читателей, знакомых с советскими реалиями, преобладают такие способы передачи «советизмов»,
как
и
калька
(агитпункт-
, дружинники-
, область-
), тогда как
в текстах, адресованных более широкой аудитории, чаще встречается описательный перевод (агит
пункт-
, дружинники-
), а транслитерация и калька обычно
сопровождаются пояснительным комментарием [15, с. 251].
Если рассматривать советизмы с точки зрения формы, то окажется, что по сравнению с другими реа
лиями среди них больше устойчивых словосочетаний типа составных терминов, каковыми они обычно
и являются, и гораздо больше аббревиатур. На переводе это отражается в том смысле, что почти все
словосочетания калькируются:
пятилетний план
– «б”рнамэе п”ндж сале» (
Таким же образом передаются и сложносокращенные слова:
стенгазета
, англ.
, фр.
Wandzeitung
, перс. «рузнамэ дивари» (
Результаты и дискуссия.
Рассматриваемый в данной статье перевод романа М. А. Булгакова «Ма
стер и Маргарита» принадлежит перу Аббаса Милани. По поводу данного перевода следует заметить,
что он выполнен не с русского, а с английского языка. Избрав основной версией английский перевод
романа, переводчик сопоставлял его с французским переводом. Тем не менее перевод Аббаса Милани
не лишен множества ошибок, неточностей. В частности, названия улиц, площадей и переулков Москвы
имеют английскую транскрипцию и английское описание, что явно не вписывается в «советскую» ат
мосферу романа.
Для перевода советизмов романа «Мастер и Маргарита» на персидский язык использованы следу
1) Транскрипция и транслитерация
Предложение: «
Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших пру
дах, появились два гражданина
Перевод: «
غروب یک روز گرم بهاری بود و دو مرد در پاتریارک پاندز دیده می شدند
». Ѓорубэ йек рузэ ѓ”рмэ
ари буд в” до м”рд д”р Патриарк Пандз дидэ мишод”нд.
Как видим, Патриарши пруды переданы английским Патриарк Пандз.
Здесь уместо привести ещё несколько примеров неудачной передачи наименований московских
улиц:
Никитские ворота:
نیکیتا گیت
) Никита Гейт. Здесь, как и в предыдущем примере, слово
воро
переведено на английский язык, а полученное таким образом словосочетание транскрибировано на
персидский. При этом дословный перевод
Никитских ворот
выглядит как «Ворота Никиты».
Предложение: «
И не успел поэт опомниться, как после тихой Cпиридоновки очутился у Никитских
ворот, где положение его ухудшилось
Перевод: «
تا شاعر به خود بجنبد، آن سه نفر خیابان ساکت اسپیریدونوکا را پشت سر گذاشته بودند و
به نیکیتا گیت نزدیک شده بودند و همان جا بود که مشکلات شاعر بیشتر شد
». Та шаэр бэ ход беджонб”д
ан сэ н”ф”р хийабанэ Спиридоновка ра поштэ с”р гозаштэ буд”нд б” бэ Никита Гейт н”здик шодэ бу
”ман джа буд ке мошкелатэ шаэр бишт”р шод.
Комсомолка:
В сноске к данной реалии переводчик указывает, что комсомол – это молодёжная ор
оммунистической партии Советского Союза.
Предложение:
Нет, – ответил собеседник, – русская женщина, комсомолка».
Перевод: «
همصحبت آنها پاسخ داد: نخیر، توسط یک زن روسی، عضو کامسومول
б”тэ анhа пасох
дад: н”хейр, т”в”ссоте йек з”нэ руси, озве камсомол.
Пролетарий:
пролетариа. Использован метод транскрипции.
Кулачок:
Перевод не передает эмоциональной презрительно-уничижительной оценки данного сло
ва. Предложение «
Типичный кулачок по своей психологии, – заговорил Иван Николаевич, которому, оче
видно, приспичило обличать Рюхина, – и притом кулачок, тщательно маскирующийся под пролета
.» переведено следующим образом:
ایوان نیکولاییچ که یک دفعه هوس کرد به ریوخین حمله کند کفت: روحیه اش شبیه کولاکها است و از همه
Иван Николаич ке йек д”ф’э
”в”с к”рд бэ Рюхин
”млэ кон”д гофт: руhие”ш ш”биhэ кулакhаст в” ”з
h”мэ б”дт”р инкэ кулаки ”ст кэ ход”ш ра бе джае пролетариа ѓалеб з”дэ.
2) Создание нового / сложного слова
Наша марка:
Название сигарет «Наша марка» передано в персидском переводе в виде англиийской
кальки (
Предложение:
«И редактора и поэта не столько поразило то, что нашлась в портсигаре именно
«Наша марка», сколько сам портсигар».
Перевод: «
تعجب سردبیر و شاعر از این نبود که قوطی سیگار پر از «آربرند» بود بلکه بیشتر خود
جعبه حیرت آنان را برانگیخت
». Т””джобэ с”рд”бир в” шаэр ”з ин н”буд кэ ѓути сигар пор ”з Арбр”нд
буд б”лке бишт”р ходэ дж”’бе
эйр”тэ ана ра б”р”нгихт.
Зимний дворец:
кахэ зэмэстани.
Предложение:
«Подпись: Ленинград (Зимний дворец)».
Перевод: «
این کلمات هم دیده می شد: لنینگراد (کاخ زمستانی)
». Ин к”л”мат h”м дидэ мишод: Ленин
град (кахэ зэмэстани).
Белогвардеец:
гардhае сефид. Мы полагаем, что в данном случае было бы более подходящим соче
тание «озве артеше сефид» (
) в противовес слову
красногвардеец
Предложение:
«Стрелял, стрелял в него этот белогвардеец и раздробил бедро и обеспечил бессмер
Перевод: «
فقط به خاطر آنکه گاردهای سفید به طرفش تیراندازی کردند و کپلش را مجروح کردند، برای
همیشه معروف شد...
Ф”ѓ”т бэ хатэрэ анке гард
hае сэфид бэ т
”р”ф”ш тир”ндази к”рд”нд в” к”п”л”ш ра
м”джруh к”рд”нд б”рае h”мише м”
руф шод.
Интурист:
туристэ хареджи.
Предложение:
«У нас каждый день интуристы бывают».
Перевод: «
». h”р руз туристhае хареджи миай”нд инджа.
Пилатес з”деги. Пилатчина – слово, придуманное Булгаковым. Это общественное яв
ление, широко распространенное в стране, терзаемой сталинским режимом, и суть его – расправа с
невиновными людьми, уничтожение их по тем или иным «соображениям», подоплека которых известна
только тирану. Пилатчина – это совершение поступков, направленных против совести человека.
Как и в предыдущем случае, мы считаем, что переводчик неверно понял и передал значение пере
водимого слова. Более уместным, на наш взгляд, является слово «
» (Пилатес герайи).
3) Уподобляющий перевод
Таксомотор:
такси. Это устаревшая форма слова
такси
, которая ранее использовалась в Советском
Предложение:
«Припомнилось даже, как нанимали этот таксомотор у «Метрополя»».
Перевод: «
حتی به یادش آمد که دم در متروپل، تاکسی را صدا کرده بودند
». Һ”тта бе йад”ш ам”д ке д”мэ
д”рэ Метрополь такси ра сэда к”рдэ буд”нд.
: аспирин. Известное болеутоляющее и жаропонижающее средство советской эпохи пе
редано более близким для персоязычного читателя словом
Предложение:
«Он хотел позвать домработницу Груню и потребовать у нее пирамидону».
Перевод: «
می خواست مستخدمه اش گرونیا را صدا کند و از او یک آسپیرین بخواهد
». Михаст мост”хдэмэ
”ш Груня ра сэда кон”д в” ”з у йек аспирин бехаһ”д.
Вытрезвитель:
зэндан.
Вытрезвитель
– это не тюрьма, как считает переводчик, а медицинское
учреждение, ставящее своей целью содержание лиц, находящихся в состоянии средней степени алко
гольного опьянения, вплоть до их вытрезвления [5]. Вместо уподобляющего перевода здесь уместно
использовать описательный метод.
Предложение:
Ну, где ж ему быть, – ответил, криво ухмыльнувшись, администратор, – нату
рально, в вытрезвителе».
Перевод: «
مد